Мертвый час. Валерий Введенский. Главы 4-6

Глава четвертая

– Ух ты! – восхитил Володю Увеселительный дворец.

– Будто в воздухе парит, – воскликнула Таня.

Дав детям полюбоваться, Сашенька продолжила экскурсию:

– Расположив дворец на возвышенности, архитектор Шедель добился двух, казалось бы, взаимоисключающих эффектов. Он одновременно и воздушен, и монументален.

– На самом деле дворец маленький, каких-то сто саженей в длину [52], – Нина на правах старожила дополняла Александру Ильиничну.

Приехав в Ораниенбаум в самом начале вакаций [53], она успела облазить все окрестности, знала каждую тропинку и дорожку.

– Сами измеряли? – уточнил у девушки Евгений.

Нина нравилась ему больше и больше. Но вот беда – ответного интереса он не ощущал: ни тебе украдкой брошенных взглядов, ни невинного кокетства. Потому искал малейший предлог завязать разговор.

– Кто б меня пустил? – буркнула в ответ барышня. – В книжке прочла. Хотя совсем не прочь прогуляться по колоннаде. – Девушка указала на пристроенные дугой к двухэтажному дворцу крылья, каждый из которых замыкался павильонами, и завистливо вздохнула. – Там сейчас прохладно.

Жара мучила отдыхающих по-прежнему, зонтики и веера от нее не спасали.

– А кто живет в павильонах? – спросил Евгений.

– Понятия не имею, – пожала плечиками Нина.

Сашенька пустилась в объяснения:

– Один из них назван Церковным. Не сложно догадаться, что там устроена домовая церковь. Другой именуют Японским…

– Потому что там живут японцы, – высказал догадку Володя.

Все рассмеялись.

– Нет, там живут служители: лакеи, горничные…

– Ой! А что наверху? Смотрите, вертится! – воскликнул малыш.

– Это флюгер, простейший прибор, показывающий направление ветра, – пояснила Сашенька и с ходу задала вопрос: – Видите цифры на нем?

– Да, один, семь, пять и три, – перечислил Володя.

– Что они означают? У кого какие предположения?

Старшие дети промолчали, понимая, что вопрос к младшему. Но Володя, всегда соображавший быстро, на сей раз крепко задумался.

– Ну же, Володечка, ведь просто, – поторопила его гувернантка Наталья Ивановна.

– Понял, это задачка, – наконец изрек вундеркинд. – Надо между цифрами арифметические знаки расставить. – И гордо добавил: – Плюс, равно и опять плюс.

– Балда, – обозвала младшего брата Татьяна. – Это год постройки. Одна тысяча семьсот пятьдесят третий.

– А я думаю, Володя прав, – поспешил успокоить расстроившегося брата Евгений, а заодно снова попытался вывести на разговор свою обже [54]. – Меншиков умер в двадцать девятом. А вы, Нина, только что утверждали, что дворец построен при его жизни. Я не ослышался?

– Да, дворец закончили при Меншикове. И канал тогда же вырыли. А вот павильоны пристроили позже. Прокатимся на шлюпке?

На воде обдувал ветерок, сперва казавшийся приятным, однако к концу небольшого, в полверсты, путешествия всем пришлось из-за него укутаться в одеяла, предусмотрительно положенные на скамейки.

– Однажды Петр решил посмотреть, что это за дворец строит в Ораниенбауме его любимец Алексашка, – рассказывала Сашенька историю канала, усевшись на носу шлюпки. – Известил того письмом, что через три дня приплывет из Петергофа. Светлейший, получив послание, перепугался. И в мыслях не имел, что государь вздумает именно приплыть, а не подъехать. Что делать? Думал светлейший, думал, да и придумал. Пригнал девять тысяч солдат, и они за трое суток вырыли канал, приблизив, так сказать, дворец к морю. Царь приплыл, сказал, что канал, конечно, знатный, да вот только чересчур коштоватый [55]. Зато ему понравился сад, хотя в те времена мраморных скульптур, как сейчас, не было, стояли раскрашенные в белую краску деревянные. Понравились Петру и фонтаны, которые, увы, уничтожили по приказу Екатерины Второй. Говорят, она их не любила… К сожалению, не сохранились и оранжереи, в которых к столу светлейшего выращивали заморские фрукты: ананасы, персики, абрикосы, ну и, конечно, померанцы. Какой без них Ораниенбаум?

– А оранжереи зачем уничтожили? Екатерина Вторая не только фонтаны, но и фрукты не любила? – уточнила Татьяна.

– Оранжерей она уже не застала. Когда Меншикова отправили в ссылку, парк с дворцом конфисковали в казну, и без хозяйского ока все здесь быстро «пришло во всеконечное разорение», – процитировала княгиня старинный документ. – Местные жители разобрали оранжереи себе на постройки. Разобрали и уникальную Турецкую баню, которую венчала круглая стеклянная крыша. Меншиков очень любил там мыться. Кстати, при дворе светлейшего за глаза обзывали «чистюлей».

– Обзывали? – удивилась Татьяна. – Что плохого в гигиене?

– По тогдашним представлениям мылся он чересчур часто – аж раз в месяц.

– Раз в месяц? – воскликнула Нина, брезгливо поморщив носик. – Представляю, как от него воняло.

– А как воняло от тех, кто обзывался? – тут же встрял Евгений. – Они мылись еще реже.

– Вы шутите? – спросила Нина и, вот оно счастье, улыбнулась!

– Нет, аристократы в те времена мылись редко, очень редко, некоторые всего один раз в жизни, при крещении. И, чтобы заглушить запах пота, каждый день выливали на себя флакон духов.

– Думаю, не сильно помогало, – заметила Таня.

– Ну а волосы? – к радости Жени, Нина впервые задала ему вопрос. – Их тоже не мыли?

– А зачем? Мужчины носили парики.

– А дамы? Они носили прически. Ну, судя по портретам.

– Чтобы грязные волосы выглядели привлекательней, дамы присыпали их мукой.

– Мукой? – прыснула Нина.

Женя просиял:

– Из-за нее в волосах заводились мыши.

– Вы разыгрываете меня, Евгений?

Боже! По имени назвала!

– Что вы, Нина, не посмел бы. Скажу боле. Чтобы спасти прическу от грызунов, куаферы вплетали туда мышеловки.

Сашенька и сама не знала, правду говорит сын или самозабвенно придумывает на ходу.

Увы, увы, детали минувших эпох известны теперь лишь кропотливым исследователям. А ведь со времен Меншикова каких-то полтора столетия прошло. Неужели Сашенькины потомки будут удивляться керосиновой лампе и корсету, а значения обычных ныне слов: штрипки [56], серник [57], поставец [58] выяснять по словарям и мемуарам?

У Нины округлились глаза:

– А как же они спали с мышеловками на голове?

– Бедняжкам приходилось почивать сидя.

– Хорошо, что я родилась в просвещенном девятнадцатом веке, – воскликнула Нина.

– Даже не представляете, насколько хорошо. Иначе мы не встретились бы, – решился на намек и томный взгляд Женя.

Их высадили из шлюпки на берегу Финского залива.

– Мама, мама! Ты… Вы…

Володя еще иногда «тыкал» родителям, но постепенно переходил на «вы»:

– Вы сказали, Меншикова отправили в ссылку! Он что, грабителем был?

Если глава семьи – юрист, дети узнают об убийцах, ворах и прочих мазуриках чуть ли не с пеленок.

– Как тебе объяснить… После смерти Петра Первого престол заняла его жена, Екатерина Первая, до замужества Скавронская. Однако правил от ее имени Меншиков.

– Потому что был ее любовником, – ляпнула Нина.

Женя выпучил глаза, гувернантка покраснела, Сашенька сжала кулачки. Готова была за волосы оттаскать, нет, отлупить по заднице глупую отроковицу! Будь проклята чертова раскованность современных девиц, о которой вчера толковали с Четыркиной.

Хорошо хоть, что сама Нина к Евгению равнодушна. Но почему? Чем, извините, плох ее сын? Умен, красив, богат. Иначе, как чувствами к кому-то другому, такое пренебрежение не объяснишь. Неужели… Объяснение, похоже, одно: Нина путалась с Урушадзе. Потому и осталась ночевать в ту ночь у Волобуевых. А Автандил в свою очередь нарочно поссорился с женой, чтобы спать отдельно. Ночью спустился по веревочной лестнице из комнаты Николя, по саду дошел вокруг дома до окон Нины, забрался туда…

О времена, о нравы! В прежние времена ветреные натуры сперва выходили замуж и только потом начинали губить себя. Теперь же…

Как же объяснить Евгению, что вовсе не свежесть невинной красоты чарует его в Нине? А манит его тлетворный дух глубоко порочной натуры.

А как объяснить Володе слово «любовник»? Старшие начитанны и, несомненно, давно его знают, хотя в их доме подобные выражения под строгим запретом. Но Володя! Ему пять! Он очень любопытен и непременно потребует пояснения.

Но малыш будто читал Сашенькины мысли:

– Маменька, ты не думай, я давно взрослый. Уже знаю, кто такие любовники.

Господи, помилуй! Княгиня чуть не споткнулась от неожиданности. Хорошо, Наталья Ивановна поддержала ее за руку. Кто, интересно, рассказал? Наверняка Татьяна, с нее станется.

Дочь, похоже, тоже имела доступ к материнским мыслям, потому что тотчас напустила на себя недоумение:

– Любовники? А кто это, Володенька?

Права, ох права Четыркина. Скоро настанет Сашенькин черед мучиться с дочкой.

– Любовники живут как муж с женой. Но не женаты, – объяснил Володя.

Ну и ну!

– А что значит живут? – невинным тоном подначила Таня.

Ее тоже следует выпороть.

– То и значит. Ругаются, как мама с папой.

Молодежь весело рассмеялась.

Сашенька поспешила переключить всеобщее внимание на Меншикова:

– Екатерина Первая процарствовала всего два года. После ее кончины перед Меншиковым встал вопрос: кого сажать на трон? Кто столь же послушно, как Екатерина, будет выполнять его волю? Дочь ее, Елизавета? Нет, чересчур своенравна. Другая дочь, Анна? Но она замужем в далекой Голштинии. Выбор пал на малолетнего сына убитого по приказу Петра Первого царевича Алексея. Шел ему двенадцатый год.

– Если он малолетний, я тогда какой? – пробурчал Володя, давно считавший себя взрослым и любивший при случае вворачивать фразу «давным-давно, в далеком детстве…».

Сашенька дернула сына за ухо, чтоб не мешал.

– Меншиков обручил Петра Второго со своей шестнадцатилетней дочкой Марией. Теперь, казалось светлейшему, император целиком в его власти. Но мальчишка оказался хитрецом. Заручившись поддержкой Долгоруких, сбежал от Меншикова и тотчас отдал приказ его арестовать. Александра Даниловича лишили всех званий и титулов, конфисковали поместья, в том числе Ораниенбаум, и вместе с семьей отправили в ссылку, сначала в Раненбург [59], а потом и вовсе в Сибирь. Там некстати началась оспа, от которой первый владелец Ораниенбаума умер.

– Ну что, айда в Верхний парк? – предложила Нина.

– Нет, – заныл Володя, – хочу домой, к Обормоту.

– Значит, в Верхний парк сходим завтра, – решила Сашенька. – Там я вам расскажу про второго владельца Ораниенбаума. Согласны?

– А поехали завтра в Кронштадт. На пароходе, – неожиданно выпалила Нина.

Что за девка! Нет бы сперва посоветоваться. Вдруг у Сашеньки другие планы? Княгиня набрала воздух, чтобы настоять на своем, но не тут-то было.

– Давайте! – Вскричал Женя. – Кто «за»?

Все подняли руки. Сашеньке пришлось улыбнуться и пролепетать:

– Какая чудная мысль…

Всю прогулку Сашенька ждала, что Нина заведет разговор про Урушадзе. Ведь давешний вопрос про Дмитрия Даниловича был лишь затравкой к обстоятельной и серьезной беседе, в ходе которой многое, если не все, прояснится в таинственном ограблении графа Волобуева.

– Александра Ильинична, можно вас на два слова? – сказала Нина, прощаясь возле домика.

– Конечно.

– У меня просьба.

– Какая?

– Проведите меня в тюрьму, – огорошила княгиню Нина.

Сашенька не ожидала, что так сразу, не таясь, не извиваясь, девица признается в связи с арестованным князем.

– Но зачем? – спросила она вкрадчиво.

– Я несовершеннолетняя, одну меня не пустят. Только со взрослым.

– Князя Урушадзе желаешь навестить?

– Да.

– Зачем?

– Ася попросила.

«Лжет», – поняла Сашенька.

– Почему бы ей самой к нему не сходить?

– Ее не пускают.

– Кто? – удивилась Сашенька.

– Граф Андрей.

Вот дура! Врала бы, да не завиралась. Сказала бы лучше, что Ася приболела.

– По какому праву? Ася замужняя дама.

– Но бесхарактерная. Как прикажут – так и поступит. До ареста ею муж руководил, теперь отец. Вам уже рассказали про ограбление?

– Твой отчим.

– Небось хвастался? Рассказывал, какой герой? Ненавижу его.

Ух и девица! Разве можно так про родителя, пусть и приемного?

Однако рацей [60] читать Сашенька не стала. Не ее это дело порочную девицу воспитывать. Еще, не дай бог, разозлится, и тогда Сашенька ничего не узнает.

– Давай Глеба Тимофеевича оставим в покое. Объясни лучше, почему граф Волобуев запрещает дочери видеться с мужем? Это ведь абсурд.

– Почему? После суда их все одно разведут [61].

– Разведут? Вовсе не факт. Как сама Ася решит. Она вправе не расторгать брак. А захочет, так и в Сибирь за мужем последует.

– Кишка у нее тонка для Сибири. Хотя клянется, что любит его.

Вот оно! Проговорилась. Слышали бы, с каким уничижением произнесла. Точно соперница.

– А ты в том сомневаешься? – с улыбочкой хищника, загнавшего жертву в угол, спросила Сашенька.

– Еще бы! Любовь – это когда для избранника готова на все, даже на преступление. Разве не так?

– Ну…

Спорить с сомнительным тезисом Сашенька не стала. Потому что и сама недавно ради мужа преступила закон. Вместо спора продолжила допрос. Казалось ей, что осталось всего чуть-чуть до момента, когда Нина будет вынуждена признаться.

– Но почему ты согласилась выполнить просьбу Аси, раз к ее чувствам относишься с таким пренебрежением?

– А я и не соглашалась. Вернее, Ася не просила. Я соврала, – призналась вдруг Нина. Спокойно, буднично, будто это и не грех. – Сама иду в тюрьму, по своей воле.

«Ах так, значит, играешься со мной. Ну я тебе покажу, кто здесь кошка, а кто мышка», – подумала княгиня и спросила:

– Но зачем? Тюрьма – не место для прогулок. Ты, верно, любишь князя?

Ожидала, что Нина покраснеет, разрыдается, бросится на грудь, начнет сбивчиво оправдываться… Но барышня удивленно приподняла бровь:

– Кого?

– Урушадзе.

– Вы в своем уме?

Она произнесла это столь грубо, с таким неподдельным удивлением, что Сашенька сразу и безоговорочно ей поверила. Даже на хамство не обиделась. Сама виновата.

Нина, правда, тут же извинилась:

– Ой, простите, ваше сиятельство.

– Ладно, – в который раз сорвалось с Сашиных уст словцо, с головой выдававшее ее купеческое происхождение. – Это ты меня прости, что подозревала тебя в недопустимых чувствах. Однако, если их нет, что ты в тюрьме позабыла?

Нина вздохнула:

– Урушадзе в беде. Ему грозит каторга. Его родня далеко, родственники жены отвернулись, друзей настоящих в Петербурге не нажил. Кто-то ведь должен ему помочь? Вот и пытаюсь.

Какие благородные слова. Если, конечно, не лжет.

Нет, но почему она постоянно подозревает в чем-то Нину? Почему не верит этой милой девушке? Неужели потому, что та равнодушна к ее сыну?

– Но чем ты можешь ему помочь? – с искренним недоумением спросила Сашенька.

– Хочу уговорить князя нанять адвоката. Урушадзе наотрез от него отказывается. Хочет защищаться сам. Представляете?

– Необдуманное решение. Против него улики, самовидец…

– И я про то. Но мне его не убедить. Никак! Потому вас и позвала.

– Но мы даже не знакомы, – удивилась Тарусова.

– Вы старше меня, авторитетней, опять же, княгиня. Им, горцам, важно, когда на равных.

– А что означает не убедить? – зацепилась за предыдущую фразу Сашенька. Хоть и ругала себя за предубежденность к Нине, червь сомнений грыз по-прежнему. – Уже бывала в тюрьме?

– Да, – призналась Нина.

– С кем, раз без взрослых не пускают?

– Простите, опять соврала, – так же буднично, будто за пролитое молоко, извинилась барышня. – Смотритель тамошний за полтинник кого хочешь впустит. Я подумала… решила… вас подтолкнуть.

– С какой такой стати?

– Вы – жена адвоката. Хорошего, но начинающего. Вашему Дмитрию Даниловичу нужны клиенты. Разве не так? Значит, сами и уговорите.

Сашеньку в который раз накрыла волна возмущения. Нет, с этой беспардонной девицей дел иметь нельзя. Хоть самые страшные подозрения и не подтвердились, общаться с ней не стоит. Ни Сашеньке, ни ее детям. Какое счастье, что Нина индифферентна к Евгению. Влюбись и она, Сашеньке пришлось бы запрещать им встречи. Какой бы трагедией это стало для романтического Жени.

– Нет уж, уволь. У Дмитрия Даниловича и без твоего Урушадзе дел невпроворот. Мне пора.

– Позволите осудить невинного? – Нина схватила Сашеньку за рукав.

– Знать не знаю, виновен он или нет. Отпусти! Всего…

– Невиновен! Слышите?

Мгновение назад княгиня была готова пожертвовать рукавом, лишь бы вырваться. Однако последние слова Нины прозвучали всерьез. Слишком всерьез! Отмахнуться от них нельзя.

– Имеешь доказательства?

А вдруг-таки любовница?

Нина с прежней серьезностью призналась:

– Доказательств нет. Женская интуиция. Но когда женщина чувствует, значит, знает. Разве не так, Александра Ильинична?

Сашенька снова отмолчалась, хотя на сей раз была абсолютно согласна.

– Простите меня, – сказала вдруг Нина. – Я сдуру наговорила лишнего. Потому что не могу убедить Автандила. Он же погибнет. Понимаете? Погибнет потому, что я не смогла его спасти. Очень прошу…

Сашеньку раздирали сомнения. Уже не понимала, правду ли говорит Нина или снова обманывает? И тут княгиню кольнула мысль. Какие бы цели Нина ни преследовала, права в одном: Урушадзе в беде. И неважно, с кем он провел ту ночь, с Ниной или с другой. Честь не позволяет князю назвать ее. И ради сохранения тайны он готов идти на каторгу. Как это благородно!

– Ладно, пошли. Но об этом никто не должен знать.

– Конечно. Клянусь! Спасибо! Спасибо вам!

Тюрьма, вернее, съезжий дом располагался в обыкновенной избе. Как и обещала Нина, смотритель за полтинник дозволил им свидание с Урушадзе без всякого разрешения следователя.

Дворян держали отдельно от других сословий, потому в камере Урушадзе других арестантов не было. Белье на его постели выглядело чистым, пол был подметен, мыши и тараканы, к радости Сашеньки, не бегали.

– А вы кто? – спросил Урушадзе княгиню, когда смотритель удалился.

– Дачница, соседка Нины. Она упросила меня провести ее сюда.

– Звать как? – князь учтиво склонился к ручке, предварительно наградив посетительницу чарующим взглядом темных глаз.

– Княгиня Александра Тарусова.

– Простите, ваше сиятельство, но сесть только постель.

Князь был взрачен [62] и породист, как орловский рысак, по-русски говорил с небольшими затруднениями и сильным кавказским акцентом, что лишь усиливало его шарм.

– Ничего, я постою.

– Ася? – Урушадзе обернулся к Нине.

– По-прежнему больна, ваше сиятельство.

– Ты сказала, что я не крал?

Нина кивнула:

– Ася знает. Просила передать, что по-прежнему любит вас. Но граф Андрей требует развода…

– Козел его дери…

Первые же слова и взгляды, которыми обменялись князь с Ниной, окончательно убедили Сашеньку в том, что меж ними нет никакого романа.

– На той неделе суд, – напомнила девушка. – Ася умоляет вас нанять адвоката.

– Нет, я не крал и доказывать это не стану. А хоть и крал… Деньги мои.

– Вы правильно говорите, князь. Но в суде нужен адвокат, хороший адвокат. Против вас улики и самовидец, – повторила Сашенькины аргументы Нина.

– Какие улики? Халат – улики? Любой мог надеть.

– Но это ведь ваш халат? – не удержалась и таки встряла княгиня, заметив, что Нина пасует перед упертостью Урушадзе.

– Мой! И что? А если бы вор в Мишина коляска сел? Калеку обвинили?

Какая неожиданная версия. На калеку и вправду никто не думает. А вдруг этот Михаил только изображает немощного? Нет, чушь. А вдруг нет? Предположим, Михаил ограбление задумал, а осуществил его другой, кто-то из слуг? Эту идейку следует обдумать.

– Я правильно поняла вас, князь? – переспросила Сашенька. – Предполагаете, что вор пробрался в вашу комнату, надел халат и отправился в кабинет графа?

– Так и было.

– Хорошо, допустим. А где были вы?

– Гулял. Спал. Погода хороший. Белый ночь, – князь от волнения путал падежи и склонения.

– Свидетели тому есть?

– Стая воробьев. Слушай, Нина, – князь раздраженно повернулся к девушке. – Кого ты привел? Прокурор двадцать раз такой вопрос задает. Где был, кто видел? Везде был. Никто не видел. Воздух дышал. Верхний парк, Нижний парк.

– А «кольт» где нашли? – не унималась Сашенька.

– Княгиня, я вас не звал. С вами не знаком. Вы – не священник, я – не на исповедь. Прошу простить. Прощайте, дамы. Благодарю за визит. Нет, Нина, постой. Ответь как маме. Почему Ася не придет? Я люблю, скучал очень.

С кем же провел Урушадзе ту ночь? Как бы заставить его проболтаться, проговориться?

Эврика! Кавказцы – эмоциональны. Надо вывести его из себя.

И, понимая, что Нина сейчас снова соврет про мнимую Асину болезнь, Сашенька выпалила:

– Асю к вам не пускают.

И добилась своего:

– Кто? – зарычал князь – Кто? Это мой жена!

– Ее отец, – с напускным равнодушием сообщила Тарусова.

– Подлый шакал!

– Я слышала, он готов забрать жалобу. При…

– Так пускай забирает. Пускай не позорит семья!

– Я не договорила. Он готов забрать жалобу при двух условиях: первое – вы возвращаете облигации; второе – разводитесь.

– Я отвечал. Никогда! Ася люблю.

– А облигации? Их готовы вернуть?

– Вы глухой?

Урушадзе от переизбытка эмоций всплеснул руками, и Сашенька отшатнулась, решив, что он хочет ее ударить.

– Русский язык говорю – не крал!

– А кто крал?

– Не знаю, – по-детски пожал плечами Урушадзе и присел в изнеможении на кровать.

Ярость закончилась. Увы, на ее пике он так и не проболтался.

Сашеньке стало жаль князя. По-женски. По-матерински. Почти ребенок! Года двадцать два, не больше. Как же ужасно сложились обстоятельства: отправился к любовнице, а грабитель воспользовался спущенной им веревочной лестницей.

Кто он, грабитель?

Четыркина подозревает мужа. Сашенька тоже. Так-так! Прикинем… Допустим, Четыркин притворился пьяным, чтобы остаться у Волобуевых. Дождавшись, когда все уснут, прокрался в кабинет, сломал ящик, спрятал в карман облигации, достал пистолет, выстрелил в дверь, поднял кресло, выбил им окно… И стал ждать разбуженных шумом обитателей. Никому и в голову не пришло его обыскать. Утром Четыркин отправился на прогулку, выкинул «кольт», а Урушадзе на свою беду его нашел.

Версия хороша. Но не без изъяна. Который умножает ее на ноль. Если бы халат нашли под окном, Четыркину не отвертеться. Но его обнаружили по другую сторону дома в кустах смородины. Значит, грабитель все-таки выпрыгнул из окна, на бегу скинул халат и зашвырнул куда подальше. Четыркин этого сделать не мог, оставался в кабинете.

Как же помочь Урушадзе? После длительной паузы Сашенька произнесла:

– Соглашусь с Ниной и вашей супругой – вам нужен адвокат. Если, конечно, не мечтаете очутиться на каторге.

Урушадзе вскочил с кровати:

– Какой каторга? Я – князь! Мой род, знаешь, какой древний?

– Закон теперь един для всех. А факты против вас.

– А слово? Слово князя? Неужели оно ничто не значит?

– Боюсь, нет. Присяжные вас осудят.

– Хрен с ними. Царь не утвердит приговор [63]! Я потомок древний род! Заслуженный род.

– Вынуждена огорчить. По статистике, в подавляющем числе случаев император утверждает подобные приговоры. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мой муж – профессор права.

– И очень известный адвокат, – добавила некстати Нина.

– Ах вот что! Дело ищешь? А ну вон…

– Послушайте…

– Уходи…

– Мой муж не нуждается в клиентах. Фанталова знаете?

– Да!

– Мой муж – его поверенный. Сами понимаете…

Князь не ответил. Но и прогонять перестал.

– Я пришла помочь, – зашла на второй круг Сашенька.

– Адвокат не нужен. Взять адвокат – что признаться. Но раз помочь хотите… Передайте записка?

– Кому?

– Тесть.

– Хорошо, я назавтра приглашена к нему.

– Сейчас пишу.

Схватив со стола листок, Урушадзе чиркнул несколько фраз, согнул бумагу пополам, протянул Сашеньке.

– Конверт нет. Прощайте!

– Не грызи ногти, – скомандовала по привычке Александра Ильинична и тут же себя одернула.

Нина ей не дочь, хорошим манерам пусть ее учат мать с Четыркиным. Из уст же чужого человека подобные замечания вызывают одно раздражение. Впрочем, уже вызвали. Ишь насупилась! Думает? О чем? А вдруг это она украла облигации? А что? Интересная версия. Ведь и Нина ночевала у Волобуевых. Проведем реконструкцию – Нина пробралась в кабинет, туда следом за ней зашел ее ненавистный отчим, она в него выстрелила, потом выпрыгнула в окно, сняла халат, зашвырнула в смородину, обежала дом, забралась по веревочной лестнице…

Халат! Нина на две головы ниже Урушадзе. Да и фигуры не перепутаешь. У князя – мужская, соблазнительно мужская: плоский живот, восхитительный треугольник из мощных плеч и боков, длинные мускулистые ноги. У Нины фигура тоже хороша, но, естественно, женская. Мягкие округлые линии, развитый не по годам бюст, округлый зад.

Нет, Четыркин не мог принять ее за Урушадзе.

Почему же Нина уверена в невиновности князя? Интуиция, говоришь? Нет, голубушка. Потому что ты знаешь истинного…

Нет!

Ну, конечно! Как просто! Нина просто знакома с дамой, с которой Урушадзе провел ту ночь.

Сашенька стала прикидывать, как бы вывести Нину на разговор. Но так до самого дома и не придумала. Дойдя до калитки, девушка сухо попрощалась.

Глава пятая

Той ночью никто не мог сомкнуть глаз…

Евгений мучился проблемами нравственными. Еще весной лишь мечтал о любви, настоящей любви, что с первого взгляда и до гробовой доски. И вот однажды, в самом начале лета, в их квартире раздался звонок. Кухарка Клаша куда-то отлучилась, и Женя сам пошел открывать. И сразу понял: ОНА!

– Вы, верно, князь Евгений? Здравствуйте. А я ваша новая гувернантка Наташа. – И смущенно поправилась: – Наталья Ивановна. Почему молчите?

А Евгений не знал, что сказать. Преклонить колено и признаться? Но так не принято – сначала, говорят, надо сватов заслать.

Но кто ему, гимназисту, позволит жениться?

Однако, к ужасу Жени, пронзивший его заряд электричества Наталью Ивановну совершенно не задел. И своего Ромео она разглядела не в нем, а в их семейном докторе – Алексее Прыжове. В душе Евгения закипели шекспировские страсти, чуть было не окончившиеся шекспировской трагедией: Женька даже собирался вызвать Прыжова на дуэль, руку тренировал утюгом…

Как вдруг на обеде у деда был пронзен Амуром вторично. Маленького росточка, с умопомрачительной, как у балерины, талией, насмешливыми серыми глазами на фарфоровом личике и вьющимися пепельными волосами – Анечка Буржинская походила на фею. К тому же оказалась ровесницей и богатой невестой, ее отец – какой-то важный чин в Твери. И главное: Анечка сразу признала его своим Ромео. Не то что какая-то гувернантка. Весь обед строила глазки, а выходя из-за стола, обронила платок, да так, что лишь Евгений смог поднять. Когда подал его, Анечка задержала ладонь юноши в своей.

В тот же миг Наталья Ивановна была отправлена в отставку.

С тех пор Евгений каждый день получал от Буржинской письмо и тут же писал ответ. Пока позавчера не увидел Нину. Снова барабанный бой сердца! Снова разряд электричества! ОНА! Вся из сплошных достоинств!

Но как? Опять ОНА? ОНА ведь уже есть! Анечка Буржинская.

Но что значит есть? Здесь ее нет. И никто не знает, что Анечка в своей Твери вытворяет. Кому еще платки роняет? А вдруг Анечка круглая дура? Очень на то похоже – все ее письма заполнены описаниями нарядов: собственных, сестер, матери и подруг.

А вот Нина! Красива и умна.

А еще…

Еще в ее глазах хочется утонуть!

В размышлениях, сколь избита и пошла сия фраза, Евгений беспокойно заснул.

Обормот лишь притворялся спящим, чтобы таки поймать мышонка. Хитрый серенький разбойник каждую ночь выбирался из норки в поисках еды, а котенок каждую ночь его караулил, да вот беда, набегавшись за день, в самый ответственный момент засыпал.

Крутилась и Татьяна, боясь предстоящей качки. Столько про нее читала и вот завтра, о ужас, придется испытать. А вдруг срыгнет? Да на глазах у всех? Как это неприлично.

Володя тоже был взбудоражен предстоящим плаванием. Глеб Тимофеевич (Четыркины зашли к ним после ужина выпить белого виноградного на веранде) объяснил ему устройство парохода. Оказалось, что это большой самовар на колесиках. Но если в самоваре пар бесполезен и даже опасен, особенно для Обормота, который вечно сует в него нос (а кухарка, чтоб не обжегся, бьет его тряпкой), то у парохода, напротив, пар идет в дело. Именно он вращает колесики, а те своими широкими лопастями гребут воду, как матросы в шлюпках, только много сильнее. На всякий случай у парохода и паруса имеются, но распускают их только при попутном ветре. Вот интересно, какой будет завтра?

Сашенька ворочалась, переживая за Урушадзе. Как ему помочь? Как найти его любовницу, а главное, как заставить ее подтвердить алиби?

Только заснула, как подскочила от ужасной мысли, ранее не посещавшей: даже найдись эта гипотетическая любовница, князя с Асей все равно разведут. В этом случае за измену. Волобуев подобное признание не упустит.

Но почему граф добивается развода?

В пять утра княгиня проснулась от другой мысли. Если Урушадзе столь крепко любит жену, какого черта шлындрает по любовницам?

Из-за этих беспокойных мыслей и проспала. Когда разлепила глаза, дети уже щебетали на улице. Сашенька выглянула в окно. Вчетвером, вместе с Ниной, они стояли у калитки и что-то горячо обсуждали. Вернее, говорили старшие, Володя лишь слушал. Закончив, сложили руки одна на одну и выкрикнули: «Один за всех и все за одного!» Не участвуй в этом мушкетерском рукопожатии Нина, Сашенька только улыбнулась бы. Когда-то и они с братом Коленькой и воспитанником отца Лешей Прыжовым так играли. Однако Нина тот еще мушкетер. Самая настоящая миледи Винтер. Что еще она задумала? В том, что заводила именно Нина, сомнений не было – после рукопожатия, явно в благодарность за предстоящее содействие, поцеловала в щечку своих друзей. Сначала Володю, потом Таню, а под конец и Женьку. Сквозь тюлевую занавеску Сашенька увидела его счастливые глаза. Бедный! Такой же глупенький, каким был д’Артаньян! Не догадывается, как беспардонно и вероломно, играя его чувствами, миледи Нина использует его в гнусных планах.

Знать бы в каких…

Княгиня быстро умылась и оделась, наспех поела. И вместе с ожидавшей ее гувернанткой выпорхнула из домика.

– Здравствуйте, маменька, – сказали дети хором.

Старшие подхватили ее с двух сторон под руки:

– Пора на пристань, – напомнил Евгений.

– Вдруг билетов не хватит? – поддакнула ему Таня.

И заговорщически улыбнулись друг дружке.

– Доброго всем дня, – откуда-то из-за угла вынырнул Глеб Тимофеевич.

Увидев Четыркина, дети почему-то сникли, а Нина снова принялась за ногти.

– Здравствуйте, Глеб Тимофеевич, – поздоровалась Сашенька.

– А не прокатиться ли мне с вами? Чай, не помешаю?

– Ой! – произнес Володя и тут же зажал себе рот двумя руками.

– Что с тобой, Володечка? – испугалась Наталья Ивановна.

Малыш смотрел на нее вытаращенными глазами.

– Наверно, муху проглотил, – предположил Женя.

А Таня подхватила:

– Муху, муху! – И, как показалось Сашеньке, подмигнула младшему брату.

Володя сразу разлепил рот и показал туда указательным пальцем:

– Муха! Ам!

– Приятного аппетита, – улыбнулся Четыркин. – Так не помешаю?

– Конечно, нет, присоединяйтесь, дети будут рады. Вы так интересно рассказываете, – перспектива целый день провести с Глебом Тимофеевичем Сашеньку не радовала, но и отказывать оснований не было. Тем более едут с его падчерицей.

– А что дочка скажет? – спросил Четыркин.

– Я вам не дочка, – грубо ответила Нина.

Все замолчали. Казалось, даже птички перестали чирикать. Сашенька не знала, что и сказать. Да и зачем? Сами пусть разбираются.

Четыркин, чему-то ухмыляясь, смотрел на Нину. Та внимательно разглядывала свои туфли.

– Ну раз дочь брать в вашу компанию не желает, планы менять не буду. Поеду, как и собирался, на уженье [64].

В отличие от охоты, любимого развлечения во все времена, рыбалкой до поры до времени занимались исключительно как промыслом или ради пропитания. Однако с появлением дач она быстро вошла в моду. Особенно у мужчин! Пейзанская идиллия на дачах им быстро надоедала. Потому что в городе от семейного содома – кричащих детей и назойливой жены – можно спрятаться в кабинете. Но на дачах они не предусмотрены. В гости к соседу тоже не отправишься – у того свои жена и дети. Махнуть на охоту? Смеетесь? Здешние леса давно повырублены. А в тех, что чудом уцелели, охотиться можно лишь на дачников, что ищут грибы, лакомятся ягодами и устраивают на полянках пикники. Махнуть куда-нибудь подальше, в глушь, где вовсе нет дач? Но там нет и железных дорог. А трястись по старинке сотню верст в телеге или таратайке – нет уж, увольте!

Да и ружье, в отличие от удочки, не всякому по карману.

Так и пристрастились дачники к рыбалке. Кто в одиночку, кто в узкой, исключительно мужской, компании. Закинул поплавок и сидишь себе, наконец-то отдыхаешь. Тут же в речке и водочка охлаждается. И никто не подсчитывает, сколько рюмочек ты опрокинул. Красота!

– Глеб Тимофеевич! Гав! Глеб Тимофеевич! Гав! Гав! Гав! – раздалось откуда-то из сада.

Через несколько секунд гавкающий голос материализовался в лице кухарки Четыркиных Макриды, которая в одной руке несла удочку, а под мышкой другой прижимала маленькую собачонку:

– Удочку позабыли, Глеб Тимофеевич. И Тузика.

Шавка дополнила ее возмущенным лаем:

– Гав! Гав!

– Да не нужен мне Тузик, – разозлился Четыркин. – Всю рыбу тявканьем распугает.

– Да как же? Юлия Васильевна велели.

– Гав! Гав!

– Скажи, что не догнала. – Глеб Тимофеевич достал из жилетки серебряные часы, взглянул на циферблат и заохал. – Так и опоздать недолго. Извозчик! Извозчик!

Ожидавший в тенечке «ванька» тут же подкатил.

– А удочку?

– Гав! Гав!

– Удочку давай.

– Гав! Гав!

– Как же не догнала, раз удочку взяли?

Попрепиравшись еще немного с Макридой, которая так и норовила впихнуть Тузика, Четыркин уехал в сторону Петергофа.

Четверо детей, как один, вздохнули и снова заулыбались.

Что все это значит?

– Если поторопимся, успеем на пароход, который отплывает в девять, – сказала Татьяна, когда они, наконец, подошли к пристани.

– А по какому времени в девять? По ораниенбаумскому или кронштадтскому? – уточнил Володя.

Век девятнадцатый или век железный, как его называли, взвинтил скорости на порядок. До строительства железной дороги путешествие из Петербурга в Москву занимало неделю, после – лишь сутки. Однако по прибытии в Первопрестольную путники по-прежнему переводили стрелки часов на полчаса вперед, потому что каждый город, как и в старину, жил по солнечному времени. И в расписаниях поездов и пароходов всегда указывалось, по каким часам оно составлено.

– По петербургскому. Здесь время везде одинаковое, – ответила Володе княгиня.

– А почему?

Эти его «почему» Сашеньку выводили из себя. Рано научившийся азбуке, Володя читал все, что попадалось: газеты, расписания, беллетристику, юридические труды из библиотеки отца, учебники брата и сестры. А потом методично выяснял значения незнакомых слов и требовал объяснить то, что не понял. А Сашенька и сама многого не знала, а что и знала, то позабыла, поэтому частенько отправляла младшего сына к старшему. Евгений учился на «отлично», обладал хорошей памятью, к тому же ему нравилось покровительственным тоном давать Володе пояснения.

– Спроси у Жени, – княгиня подтолкнула малыша к брату.

Покупая билеты, она краем уха услышала, как Евгений втолковывает Володе, что теоретически (что такое теоретически?) солнечное время в Кронштадте и Ораниенбауме, конечно же, отличается от петербургского. Но расстояния между всеми этими населенными пунктами (чем-чем?) слишком малы, потому разница в солнечном времени составляет секунды. Потом Евгений ответил еще на кучу вопросов: а с Киевом какая разница, а с Парижем, а с Семипалатинском (где, интересно, такой?). Какая же у него феноменальная память на цифры! Отвечал, не задумываясь.

Как приятно, что дети, твои дети, такие умные!

Но даже самый умный ребенок – все равно ребенок. Страсть к проказам в любой момент может одолеть в нем разум. Глаз да глаз нужен за пятилетним. На миг оставить нельзя.

Пока Сашенька устраивалась с детьми в их семейной каюте, Наталья Ивановна пошла в свою, для слуг, причесаться. Княгиня понадеялась на гувернантку, гувернантка – на княгиню, в итоге Володя исчез.

Сначала искали вместе, потом разделились. Женя отправился на камбуз – вдруг Володя успел проголодаться? Нина вызвалась сходить к сходням. Татьяна осталась на нижней палубе, около каюты, на случай если Володя вернется сам. Наталья Ивановна побежала в носовую часть, к своей каюте, убедиться, что он не отправился туда. Сашенька же поднялась на верхнюю палубу, служившую гульбищем для пассажиров. А их там собралось немало, человек пятьдесят. И все оживленно разговаривали, стремясь перекричать чаек, удары колокола и паровую машину, – пароход отчаливал.

– Володя, Володя! – стала звать Сашенька.

Сразу пять мужских голосов с разных сторон ответили:

– Что угодно, сударыня?

– Спутника ищете? Не подойду? – один из Володей, обтирая платком струившийся пот, попытался жуировать [65].

– Сына ищу. Пять лет, одет в матроску.

– Пардон-с. Не видел-с.

Прокладывая дорогу локтями, Сашенька пробилась к корме.

– Мальчика не видели? – обратилась она к старухе в шелковом кринолине.

– Не видела, – презрительно оглядев Сашеньку в лорнет, ответила та и повернулась к спутнику, мужчине в черном костюме, моложе ее лет на сорок. – Вот поэтому и не хочу ребенка. Выносишь, выродишь в мучениях, а потом какая-то гувернантка его потеряет.

– Совершенно согласен, Лили. Зачем тебе ребенок? У тебя есть я.

– Какой вид! Чисто Швейцария! – восхитился стоявший в двух шагах от них стриженный под гребенку брюнет, одетый в длинный летний шерстяной сюртук, той же материи брюки и жилет, по которому извивалась змейкой цепочка часов.

– Мальчика не видели? – обратилась к нему Сашенька.

– Мальчика? – брюнет внимательно осмотрел Сашенькино простое платье из легкой летней ткани и пришел к тому же выводу, что и старуха, – гувернантка. Потеряв интерес, он ответил с иронией, тонко рассчитанной на соседку: – Видел. На берегу. Калачами торговал.

Старуха громко засмеялась. Но Сашеньке было не до шуток:

– Да нет же, здесь, на пароходе, пяти лет, одет в матроску.

– И такого видел. Аккурат здесь, – чуть картавя, продолжил издевку брюнет. – Минуты три назад. Стоял на вашем месте.

Сашенька оглядела низенькое ограждение, за которым пенилась вода. От ужаса у нее задергался глаз:

– А сейчас где?

– Не могу знать, – прищурился брюнет. – Чайками любовался, не углядел.

– Он… Он не упал?

– Говорю же, не знаю, – отмахнулся брюнет, краем глаза наблюдая за Сашенькиными муками.

– Ох! – схватилась она за сердце и тихо, потому что на громкость не хватало сил, сказала: – Надо остановить пароход. Немедленно. Спустить шлюпку.

Услышали ее лишь ближайшие соседи.

– Вот еще! Не хватало опоздать из-за этой курицы, – словно в тумане донесся до Сашеньки голос старухи в кринолине.

– С какой стати, Лили? – удивился ее моложавый спутник.

– Ты что, не слышал? Ее воспитанник выпал за борт.

Ноги Сашеньку уже не держали, она схватилась за поручень. Старуха невозмутимо продолжала:

– Жорж! Ну что ты стоишь? Стоишь и куришь. Ты должен этого не допустить.

– Чего, Лили?

– Остановки парохода. Проторчим тут весь день. Пока выловят тело, дождутся полицию, составят протокол…

Тело? Это ведь не про Володю? Нет! Нет!

– Пароход не остановят. Точно знаю, – поспешил успокоить старуху брюнет. – Прошлым летом я возвращался в Петербург последним рейсом. Со мной на палубе стоял мужчина, явно бывший кавалерист, только они еще носят эти безобразно большие усы с подусниками. Кавалерист еще до парохода изрядно набрался. Однако все ему было мало, постоянно прихлебывал из фляжки. И мне совал, – брюнет скорчил брезгливую физиономию. – А я не пью-с, желудок, знаете-с, слабый. А потом вдруг спрашивает: «А почему небо зеленое?»

– Вот чем закончится твоя страсть к лисабончику [66], Жорж, – назидательно произнесла старуха.

Брюнет продолжал:

– Супруга кавалериста фыркнула, мол, допился до чертей. Тот в ответ резкость, она разволновалась до аффектации и ушла в каюту. А кавалеристу все нипочем, еще хлебнул, потом еще, затем вдруг покачнулся, схватился за сердце и плюх через перила.

Сашенька чуть не последовала за ним.

– А дальше? – с нескрываемым интересом и к брюнету, и к его рассказу спросила старуха.

– Подозвали матроса, тот доложил капитану. Однако останавливаться не стали. Все одно в море труп не найти.

– Вы меня успокоили, молодой человек, – обрадовалась старуха и улыбнулась, обнажив беззубый рот.

Улыбочка эта совершенно не обрадовала Жоржа:

– Лили, идем в каюту. У меня от воздуха голова раскалывается.

– Глупости, Жорж, – прервала его стон старуха. – Морской кислород полезен. А голова твоя болит от сигары. Выкини немедленно.

– Так гаванская…

– И больше не кури.

Сашенька понимала: секунда-другая – и она упадет в обморок. Только бы не в воду. Ведь… Даже если… Все равно надо жить дальше. Ради Жени, Тани, Диди… Нет, без Володи… Но почему она верит этому мерзкому брюнету? Володя не мог упасть. Он умный, осторожный, он просто где-то бегает. Надо успокоиться, собраться с мыслями, и Володя сразу найдется…

– Я еще не закончил, – манерно расстроился возможному уходу старухи брюнет. – Вы не представляете, как убивалась жена кавалериста. «И миленький, и хорошенький!» Что ж, спрашивается, раньше не ценила?

– И Жоржик меня не ценит, – пожаловалась карга.

Ее спутник заскрипел зубами. Мечталось ему выкинуть брюнета туда же, за борт. Но мерзавец продолжал как ни в чем не бывало:

– Выяснилось, что супруга кавалериста – актриса.

– Какой ужас! [67] – пролепетала старуха.

– Фамилия ее – Красовская.

– Как? Красовская? – удивилась старуха.

– Вы ее знаете?

– Да что вы? Конечно, нет.

Сашенька совершила усилие и таки оторвала руки от поручня. Теперь надо открыть глаза… И вперед на поиски Володи.

– Мама, мама! – послышалось сзади.

Сашенька обернулась. Не послышалось ли? Нет, слава богу! Володя, живой и невредимый, за руку с Женей.

– Мама? Я думала, гувернантка, – разочарованно процедила старуха.

– Разве гувернантка не может быть матерью? – резонно спросил Жорж.

– Матерью может быть кто попало, – пошутил брюнет, ближе и ближе придвигавшийся к старухе. – Позвольте представиться…

Сашенька позволила себе в буфете рюмку коньяку – нервы успокоить, после пережитого руки-ноги тряслись, как у марионетки. Ругаться на Володю не было сил. Спасибо, что живой.

Дети же умяли блюдо посыпанных корицей и сахарной пудрой булок, напились лимонада и заели все это вишнями.

Ну вот! Самое время про Кронштадт рассказать. Вперед, на палубу!

– А Нина где? – спросила Наталья Ивановна.

И вправду, где?

Сашенькины дети равнодушно пожали плечами. Даже Евгений! Вчера глаз с Нины не спускал, а сейчас ни на капельку не разволновался ее исчезновением.

В который раз за день Сашенька спросила себя – что все это значит?

– Мы пойдем, поищем ее, – встала Татьяна.

Евгений радостно закивал головой и тоже поднялся. И даже обжора Володя слез со стула, положив обратно которую по счету булку.

– Нет, дружок, ты останешься со мной, – велела ему Сашенька. – Никуда тебя от себя не отпущу. Во всяком случае сегодня.

Женя с Таней ушли на поиски, Володя принялся за булку.

– И где ты был? – спросила у него княгиня.

– Прятался. Ящик на палубе красный, а в нем песок. Туда и залез.

Сашенька два раза пробегала мимо пожарного ящика, над которым висела лопата. Почему не заглянула? И вдруг поняла. Да потому что без посторонней помощи Володя в этот ящик залезть не мог. В сей миг кусочки смальты, которые никак не хотели стыковаться, склеились в общую картину. Каждая деталь нашла свое объяснение. И неожиданное предложение Нины поехать сегодня в Кронштадт, и мушкетерское рукопожатие у калитки, и даже ужас в глазах детей, когда Четыркин решил отправиться вместе с ними.

Ох уж эта Нина! Голову ей следует открутить. Собственные дети тоже хороши. Ну, она им покажет.

Княгиня приступила к допросу:

– А как ты в ящик забрался? Он ведь высокий. Крышка небось тяжелая?

– Ага, – сказал, слизывая пудру с пальцев, Володя. – Женя еле открыл.

– То есть спрятаться тебе Женя помог?

Малыш от испуга снова закрыл рот руками. Потом отвел глаза и пробормотал:

– Женя еле открыл, когда нашел.

– А кто залезть помог? – рассердилась на наглое вранье княгиня.

– Никто! Сам.

– Лучше правду скажи. Чуть с ума не сошла, чуть не поседела. Понимаешь, что натворил? Официант, ну-ка, еще коньяку.

Видя, что княгиня на взводе, что готова сорваться, схватить Володю и вытрясти признание, Наталья Ивановна сама обратилась к нему:

– Володечка, ты ведь знаешь – врать плохо. Мальчики, что врут, вырастают негодяями. Ты же не хочешь превратиться в негодяя?

Володя обиженно помотал головой.

– Тебя Женя спрятал?

Малыш кивнул.

– Зачем?

Молчание.

– Я вам скажу зачем, Наталья Ивановна, – произнесла Сашенька, глотнув коньяка. – Это их Нина подговорила. Чтобы незаметно покинуть пароход. Разве не так? Что молчите, князь?

Если Сашенька обращалась к отпрыскам на «вы» и по титулу, значит, жди расправы. Дети это знали.

– Да, – тихо подтвердил Володя. – Нине надо князя Уружадзе спасать! Его в темнице держат. Если Нина не поможет, его пошлют на ка…

Мальчик от волнения не мог вспомнить куда. Не на казнь, но слово очень похоже.

Сашенька подсказала:

– На каторгу?

– Да, – обрадовался Володя. – А что хуже: казнь или каторга?

– У отца спросишь… Когда расскажу про ваши художества…

– Не надо, мамочка, не надо.

Наталья Ивановна положила свою руку на Сашенькину. Мол, успокойтесь.

– Нину ее родители никуда не пускают. А ей надо. Чтобы Уружадзе спасти, – принялся объяснять Володя. – Мы решили помочь. Ведь друзьям надо помогать. Во всех книжках так написано.

– А в книжках не написано, что надо чтить родителей, быть послушными и честными?

Наталья Ивановна тихонько шепнула княгине:

– Александра Ильинична, можно вас на пару слов?

Они пересели.

– Не ругайте Володю. Он не виноват. Наоборот, горд собой. Ведь старшие взяли его в компанию и доверили тайну. Разбираться надо с ними.

Княгиня медленно допила рюмку:

– Вы правы. Я просто не могу успокоиться. Не владею собой. Чуть не умерла. И все из-за какой-то Нины. Как они посмели?

– Они дети. Им еще сложно просчитать последствия своих поступков.

– Тоже мне, дети. Женьке в будущем году в университет.

– Они хотели помочь несчастной Золушке, у которой пусть не мачеха, а отчим, но такой же злой и отвратительный. Ущипнул меня вчера, словно кухарку. Не ругайте Таню с Женей. Этим лишь оттолкнете их от себя. Попробуйте объяснить деликатно.

– Вы что? Тоже с ними в заговоре?

– Нет, что вы. Нина не рискнула бы меня вовлекать. Понимает, что я старше, что я не позволила бы…

– Простите. И спасибо за поддержку. Согласна, мне надо успокоиться и даже сделать вид, что ничего не знаю. И при случае вывести их на разговор. Но как же тяжело. Сейчас станут врать, что Нина отстала. Случайно отстала. Как это мерзко…

Сашенька не ошиблась.

Дети вернулись с озабоченными лицами:

– Матрос, что проверял билеты, сказал, что девушка, похожая на Нину, сошла на берег. Искала ребенка, – заявил Евгений.

– И на пароход не возвращалась, – добавила Татьяна.

Дети замолчали, ожидая реакцию Сашеньки.

Та натужно улыбнулась:

– Значит, приедет на следующем пароходе. Мы ее на пристани подождем.

Таня с Женей переглянулись.

– Ну, а теперь на палубу, – поднялась с венского стула княгиня. – Расскажу про Кронштадт.

– А на кроватях попрыгать? – возмутился Володя.

Спальные места в каюте были двухъярусными, таких малыш еще не видел.

– Потом, – пообещала Сашенька.

Володя насупился.

– Вы, конечно, помните, что Меншиков и до строительства своего дворца часто бывал в Ораниенбауме. Но зачем?

Старшие молчали в пользу Володи, но тот был обижен (двухъярусные кровати куда интересней!) и ответить не соизволил.

Пришлось Сашеньке:

– Петр Первый, заложив город в дельте Невы, быстро понял, что тот уязвим с моря.

– Карамзин, кстати, считал Петербург «бессмертной ошибкой великого преобразователя», – ввернула Таня.

Сашенька порадовалась. Дочь не пустышкой, не ветреной барышней растет. Книжки умные читает. А что с норовом да с характером – так и сама была такой.

– Согласна с Карамзиным, – сказала княгиня. – Найти такое неудачное для города место надо было постараться. Но Петр Первый, отдадим ему должное, быстро понял свою ошибку и в первую же зиму повелел возвести крепость, способную защитить город с воды. Для ее строительства выбрал остров Котлин. Кто знает, что значит Котлин?

– Чухонского не изучал, – рассмеялся Евгений.

– Это не по-чухонски.

– Шведский тоже.

– Шведы, между прочим, сей остров называют Ретузари, – едва не сломав язык, выговорила Сашенька. – Когда Петр решил его завоевывать, он отправил туда большой отряд солдат. Небольшой шведский гарнизон, охранявший остров, завидев русские лодки, перепугался и в спешке ретировался. Даже котел бросили, в котором уху варили. Петр, про то узнав, повелел остров впредь звать Котлиным, а на гербе нарисовать котел. Зимой 1704 года тут началось строительство крепости, руководил которым Александр Меншиков. Вот почему он так часто ездил в Ораниенбаум. Оттуда по льду залива до Котлина всего пять верст. Строили крепость, вернее первый форт Кроншлот, следующим способом: прямо на льду сколачивали ряжи, внутри которых рубили проруби, а потом засыпали их камнями. Шведы, открыв весной 1704 года навигацию, неожиданно обнаружили в родном для себя Финском заливе вражеский форт, закрывший им проход к Невской губе.

Вокруг Сашеньки полукольцом стала собираться публика, даже ее собственных детей попытались оттеснить.

– Лили, какое интересное нововведение, теперь во время морской прогулки нас развлекает чичероне, – удивился Жорж, которому никак не удавалось избавиться от брюнета и вернуть к себе внимание старухи. – Давай послушаем.

– Возьми лорнет. Это все та же глупая мамаша со своими глупыми детьми.

– Неужели? Увы, Лили, ты права. Я ведь говорил: у меня раскалывается голова. Срочно в каюту.

– Петр Первый часто инспектировал Кронштадт, – продолжала Сашенька. – Трехэтажный дворец, выстроенный для его визитов, увы, не сохранился, но вот домик, подобный домику возле Петропавловской крепости, цел по сию пору. Мы обязательно туда сходим. А в 1720 году царь повез в Кронштадт, что с немецкого переводится «венец города [68]», шведского посланника, присланного известить о восшествии на престол их нового короля. Показав ему крепость, император заметил: «Я сэкономил вашему правительству много денег, которые вы раньше тратили на лазутчиков, можете их больше не посылать».

Петр не успел закончить крепость. Но его дело продолжили потомки. В царствование Николая Первого были сооружены циклопические форты, мимо которых мы как раз проплываем. Вон форт «Петр Первый», чуть подальше «Меншиков» и «Павел Первый». Обошлись они столь дорого, что Николай в сердцах воскликнул: «Дешевле было выстроить их из серебра, чем из гранита!»

Увы, форты эти оказались никудышной защитой. В Крымскую войну пришлось снова, как во времена Петра, засыпать фарватер камнями, иначе эскадра Непира неминуемо прорвалась бы в Петербург. Поэтому, сразу после заключения мира, генерал Тотлебен составил новый план укреплений. Работы вот-вот будут закончены. Ну что, кажется, будем причаливать? Продолжу на берегу.

Слушатели наградили Сашеньку аплодисментами. Княгиня смутилась. Всего-то делов – путеводитель пересказать.

А Володя разрыдался:

– А попрыгать?

Когда малыш успокоился, Сашенька отправила его с Натальей Ивановной в Петровский парк. Пусть погуляет, пока она со старшими выяснит отношения.

Да и история Петровского парка, которую она решила рассказать в назидание, была не для его ушей.

– На месте парка когда-то было обширное болото. В царствование Николая его осушили и превратили в плац-парадную площадь. Здесь наказывали провинившихся солдат. Знаете, как это происходило?

Таня с Женей который раз переглянулись. Солнце начинало припекать. Как бы увести отсюда маменьку? Как бы аккуратней ей сообщить, что Нина ни следующим, ни каким другим пароходом не приедет?

– Солдат выстраивали в две шеренги, в руке они держали шпицрутены – пруты из березы или ивы, которые предварительно вымачивались в уксусе, а потом кипятились в соленой воде, дабы приобрести гибкость и упругость. Солдата, присужденного к наказанию, раздевали по пояс и привязывали его руки к дулам двух ружей. За эти ружья преступника вели меж двух шеренг. С левой стороны от них шел командир и следил, чтобы каждый солдат ударил наказуемого по спине изо всей силы. С правой стороны шел доктор. Обычно на двухсотом ударе провинившийся лишался чувств, и тогда доктор говорил: «Довольно». Наказание прерывалось; несчастного отвозили в госпиталь, там залечивали его спину и снова вели на плац-парад дополучить недоданное число шпицрутенов. А приговорить могли и к тысяче ударов, и к трем тысячам, и даже к шести! Однако обычно более пятисот ударов никто не выдерживал. Юридически смертной казни у нас в империи не было, фактически была [69]. И отменили шпицрутены совсем недавно, всего шесть лет назад. Плац-парадная площадь стала не нужна, здесь высадили деревья, превратив ее в парк.

Сашенька замолчала, искоса наблюдая за детьми. Тех рассказ и ужаснул, и встревожил: вдруг неспроста мать завела разговор про наказания? Догадалась, или Володя нечаянно проболтался?

Почву рискнула прощупать Таня:

– Мама, а вдруг Нина не поехала следом за нами в Кронштадт? Вдруг до сих пор ищет Володю на пристани?

– Нина – человек ответственный и, надеюсь, понимает, как я волнуюсь за нее.

– Мы тоже надеемся… Но я скоро сварюсь, – упавшим голосом сказала Татьяна.

– Скажи спасибо, что не позволила надеть тебе длинное платье, – заметила княгиня.

Длинные до туфлей платья барышни начинали носить после шестнадцати. До того юбки прикрывали их ножки чуть ниже колен.

Конечно же, четырнадцатилетняя Татьяна стеснялась выставлять напоказ панталончики и правдами-неправдами стремилась надеть свое единственное из розовой тафты [70] с оборками и рюшами [71] платье, пошитое для торжественных случаев.

– Мы же не будем здесь стоять целый день? Это глупо, – вступил в разговор Женя.

– Если ваша приятельница не приедет, пойдете гулять с Натальей Ивановной, а я вернусь в Ораниенбаум и пойду к Четыркиным домой, удостовериться, что Нина там.

– Нет, мама, – закричали дети хором.

– Это еще почему?

– Мы… Мы ее отпустили, – признался Женя.

– Отпустили? Вы? – Сашенька сделала паузу, чтобы прочувствовали. – Позвольте узнать: на каком основании?

Молчание.

– Позвольте тогда узнать – куда?

– Не знаем, – выдавила из себя Татьяна.

– Нина сказала, что секрет, – с сожалением произнес Женя.

– Нина знает человека, который подтвердит алиби князя Урушадзе. Но не может назвать его имя, – снова вступилась Татьяна.

– Или ее имя, – добавил Женя.

Сашенька возликовала. Значит, не ошиблась. Нина знакома с женщиной, которую в ночь ограбления посетил Урушадзе.

– Вот мы и решили помочь, – заявил не без вызова Евгений.

– Едва не отправив меня в могилу, – укоризненно сказала Александра Ильинична.

Потом были слезы, извинения, нравоучения. В итоге Сашенька, конечно же, их простила, и они вместе отправились в Петровский парк. Оттуда уже с Володей и гувернанткой пошли в Андреевский собор, потом осмотрели домик Петра, лютеранскую и реформаторские церкви, etc…

Предложение пройтись по Рыбным рядам Татьяну возмутило:

– Фи, ненавижу запах рыбы.

– Нет там никакой рыбы, – рассмеялась Сашенька. – Рыбным рядом в Кронштадте именуют местный Гостиный двор. В отличие от нашего, петербургского, здесь гораздо больше иностранцев: купцов, шкиперов и матросов, потому все приказчики свободно изъясняются на английском, немецком и голландском.

После Рыбного ряда заглянули в крохотную деревянную церковь Святой Екатерины, затем отправились на Вал. Полюбовавшись панорамой, спустились в низину с забавным названием Палы. Дети с гувернанткой изрядно повеселились, обсуждая, кто именно здесь пал: шведская армия или дворник с крыши? Сжалившись, Сашенька объяснила, что слово Палы произошло от впалости, иначе – низменности.

Пройдя берегом, вышли к Петербургским воротам, где зимой начинается ледовая дорога на столицу. Путь туда неблизкий, сорок пять верст, поэтому на льду – он столь крепок – строят трактиры и даже постоялые дворы.

Детей поразил рассказ про буера:

– Они похожи на лодки, только к днищу прикреплены три железных полоза: два на полную длину, а третий, короткий, под рулем. Внутри лодки ставят мачту с парусами, а вокруг нее скамейки. Пассажиры садятся на них, матросы поднимают парус – и все, полетели. Говорят, буера способны преодолеть сорок пять верст до Петербурга за час с четвертью!

– Хочу на буера! – заорал Володя.

– И я! И я! – подхватили старшие дети.

– Ладно, так и быть, во время зимних вакаций, – пообещала Сашенька.

В гавани Володя начал капризничать. Шел туда, чтобы посмотреть на военные корабли, а их не оказалось – эскадра ушла в море. Зато рядом, в купеческой гавани, от судов рябило в глазах. Кронштадт – крупнейший торговый порт империи, за навигацию здесь успевают выгрузиться полторы тысячи кораблей. В столицу привезенные ими товары доставляют уже на мелких суденышках, способных пройти в мелководье Невы.

Вслед за Володей раскапризилась и Татьяна, тоже устала. Да и Евгений начал жаловаться, что ноги стер. Пришлось вести всех в Английскую гостиницу и поить чаем, ведь до отхода парохода оставалось добрых два часа.

Когда дети с наслаждением уплетали ромовые бабы, раздался знакомый голос:

– Разрешите?

Ребята повскакали с мест. Дедушка!

– Что ты тут делаешь? – спросила Сашенька, по-купечески прикоснувшись губами к его руке и подставив для поцелуя лоб.

Ответ был привычен:

– Дела. А вы что позабыли? Нешто Рамбов так быстро надоел? Сюда, значит, перебрались?

– Нет, мы на экскурсии, – ответил Володя, не стесняясь набитого рта.

– Тогда оставайтесь на ночь. Сниму вам номер.

– Увы, – Сашенька развела руками. – Приглашены вечером к соседу, графу Волобуеву.

– Волобуеву? – удивился Илья Игнатьевич. – Не знал, что ты с ним знакома.

– Я и не была. Нас представили позавчера.

– И он тут же пригласил тебя? Странно.

– На дачах так принято, Волобуевы как раз по пятницам принимают.

– Давай-ка отсядем, – предложил отец.

Сашенька с отцом переместились в глубь зала.

– У меня с Волобуевым трения, – приватно сообщил Илья Игнатьевич.

– На какой почве?

– На финансовой, конечно. История малопонятная. Помнишь, я рассказывал, что заполучил концессию на строительство дороги в Малороссии?

– Помню, конечно.

– Граф Волобуев тоже на нее претендовал.

В царствование Александра Второго длина железнодорожных путей каждый год прирастала на полторы тысячи верст! [72] Строили их частные подрядчики, однако государство предоставляло им кредиты под самый низкий процент, устраняло административные барьеры, а после сдачи дороги передавала ее во временное пользование на выгодных условиях. Нетрудно догадаться, что за железнодорожные концессии шла ожесточенная борьба, ведь каждая из них гарантированно превращала счастливчика в миллионера. Так, например, неприметный юрист фон Дервиз заработал на строительстве дороги Москва – Козлов десять миллионов рублей [73] всего за два года.

– Что странно, ведь моя победа заранее была согласована с «кальянщиками», – похвастался Илья Игнатьевич. – Поэтому никто из сильных конкурентов инда [74] не подал заявки.

Император страдал запорами, во время поездки на Кавказ ему рассказали про местный способ ослабить кишечник – кальян. С тех пор каждый день после утренней прогулки Александр шел в нужник, спускал штаны, садился на горшок и закуривал кальян. По другую сторону ширмы собирались особо доверенные лица, призванные развлечь монарха во время столь важного занятия: флигель-адъютанты, министры, генералы. А заодно решить важные государственные вопросы, в том числе и концессии. Хотя формально, конечно, проводились конкурсы, на которых сравнивалась стоимость строительства, проработанность проекта, опыт подрядчика и его инженеров, выигрывал концессии тот, кто мог договориться с завсегдатаями царского нужника.

– А Волобуев подал. Я решил, что он просто дурак. Ну или за его спиной кто-то посильней «кальянной партии»!

– Кто, например? – поинтересовалась Сашенька.

– Графиня Долгорукая, любовница императора. Однако «кальянщики» заверили меня, что это не так. И не ошиблись, конкурс я выиграл. Однако через неделю получил письмо от графа с завуалированными угрозами. Мол, если не компенсирую ему расходов, получу неприятности. Я навел справки. Знаешь, что выяснилось? Волобуев – родственник прокурора Петербургского военного округа. Вроде и невелика птица, но нагадить может как бегемот. Пришлось мне встретиться с графом. Думал предложить ему тысяч сто, ну двести. А он затребовал миллион. Вот и не знаю: послать куда подальше или заплатить? А тут выясняется, ты к нему приглашена. Случайно ли?

– Конечно, случайно.

– А вдруг нет? Держи-ка ухо востро…

Глава шестая

– Где вы договорились встретиться с Ниной? – спросила княгиня старших, выйдя с ними на верхнюю палубу подышать морским воздухом.

Володя неистовствовал в каюте, прыгая как макака вверх-вниз по кроватям. Приглядывать за ним оставили Наталью Ивановну.

– Нина будет ожидать нас на пристани, – сообщил Женя.

Отлично, там Сашенька ей и выскажет. Сразу! Без просмотра представления, которое, несомненно, заготовила дерзкая барышня.

А может, все-таки его поглядеть? И сперва притвориться, что поверила? Пусть Нина успокоится, расслабится, и вот тогда-то Сашенька и поставит ее перед дилеммой: либо пусть раскрывает личность любовницы Урушадзе, либо княгиня доложит Юлии Васильевне о ее выходках.

Да! Так Сашенька и поступит.

– Не говорите Нине, что я знаю про ваш заговор, – велела она детям.

Те понуро кивнули. Спорить не стали, стыдно было…

До случайной встречи с Ильей Игнатьевичем дело Урушадзе интересовало Тарусову из одного любопытства, но теперь, когда выяснилось, что на кону большие деньги, княгиня решила заняться им всерьез. Сразу и новая версия появилась: а не инсценировал ли ограбление сам Волобуев? По словам Четыркиной, денег у графа нет, все вложил в некий проект, теперь понятно какой. А еще назанимал. Возможно, кредиторы стали нервничать, не исключено, что долгушей [75] пригрозили… Кража облигаций, несомненно, дала графу передышку – при таких обстоятельствах самый бесчувственный ростовщик согласится на отсрочку.

Завидев Тарусовых на палубе, Нина запрыгала, захлопала в ладоши, а когда те спустились, схватила Володю, обняла, по щекам даже слеза прокатилась:

– Милый! Любимый! Как я волновалась. Все щели осмотрела, все углы обежала. Всех-всех расспросила. Где ты был?

Володя ответить не успел.

– Мы тоже рады, Ниночка, что с тобой все в порядке, – поддержала ее игру Сашенька. – Но зачем ты сошла на берег?

– В поисках Володи. Одна дама сообщила, что видела мальчика в матроске, который сбежал вниз по сходням, громко рыдая, потому что потерялся. Я решила, что это Володя. Стала спрашивать матросов, которые проверяют билеты. Они отмахнулись, мол, не видели никакого мальчика. Но Володя ведь маленький, могли и не заметить, как шмыгнул мимо них. Потому и сошла, вдруг он к кассе вернулся? Но там его не оказалось. А обратно на пароход я не успела. Вот!

– И что дальше? Домой пошла?

– Нет, так на пристани и сидела. Пароходы встречала. Ведь не знала, на каком вернетесь.

– Почему домой не вернулась?

Нина покраснела и прикусила губу. Видимо, ответ на этот вопрос заранее не продумала.

Ан нет! Продумала! Просто ответ требовал смущения:

– Маман все утро прихорашивалась. Не хотела ей мешать, – сказала Нина Сашеньке на ушко, чтобы никто не слышал.

– Мешать чему? – ответила ей княгиня нарочито громко.

– Тише, неужто не понимаете? Я поехала в Кронштадт, Четыркин – на рыбалку, кухарка ушла на базар… Теперь понятно?

Сашенька в ярости чуть не сорвала с Нининой головы шляпку из английской соломки. Какая гадость, какая беспринципная изворотливость. Это ж надо – оклеветать родную мать.

– Не говорите ей, что знаете, – Нина молитвенно сложила ладошки. – Маман скрывает свой роман, ей будет неприятно, что я догадалась.

– Поговорим об этом позже, – отрезала княгиня.

Конечно же, Сашеньке хотелось высказаться здесь и сейчас. Но место для столь серьезного разговора было неподходящим – слишком людно. Привокзальная площадь летом стихийно превращалась в базарную – окрестные колонисты торговали здесь молоком и сметаной, мясом и овощами, ягодами и яблоками. Тут же продавали свой улов рыбаки.

Одна из их покупательниц, выбирая товар, вошла в такой раж, что перегородила Тарусовым путь:

– Что значит, не поймал? Ты ведь, козлиная борода, обещал, – укоряла баба в ситцевом фартуке парня в телогрейке и высоких сапогах.

– Темный ты человек, Маланья Сидоровна, хоть и кухарка. Разве сиги при восточном ветре клюют? Только при северном. А при восточном – одни ерши. На вон, посмотри, каких вытащил, – и рыбак сунул бабе оцинкованное ведерко с буковкой «М», жирно выведенной масляной краской на боку.

– На кой мне ерши, Дорофей? Чай, не кота, барина кормить с супругой. А еще к ним сегодня племянник пожалуют. Из Ревеля. Телеграмму отбил.

– Так ершики да в сметане – благодать, – попробовал переубедить кухарку Дорофей.

– Тьфу! – произнесла в ответ Маланья и окликнула другого рыбака. – Силантьич! Силантьич! У тебя-то сиги есть?

– Только для тебя, Маланьюшка, – крикнул тот.

– У него дороже, – в отчаянии схватил покупательницу за фартук Дорофей.

– Зато завсегда. А у тебя лишь при северном ветре.

Расстроенный Дорофей повернулся к Сашеньке, терпеливо дожидавшейся окончания перепалки:

– Барыня, купите, не пожалеете. Часа не прошло, как словил, – и обиженно ткнул пальцем в сторону Маланьи. – Обещала закупать тока у меня, если скидку хорошую дам. Я поверил. На второй же раз обманула.

Сашенька плохо разбиралась в рыбе, но даже ей было понятно, что плескавшиеся в ведре три ерша с окунем и вправду годились разве что коту.

– Нет, спаси…

Договорить она не успела, опять закричала Маланья:

– За кого меня принимаешь? Сам жри вчерашнюю рыбу.

Дорофей улыбнулся:

– Я же говорил, сиги лишь при северном.

Сашенькин взгляд внезапно уперся в аптеку.

Господи! Как она могла забыть? «Рассчитаетесь, если поможет». А ведь помогло.

– Зайдем-ка, – решила она.

Нина почему-то скривилась, а Володя вдруг заныл:

– Малины хочу.

– И я, – поддержала брата Татьяна.

Сашенька достала из ридикюля кошелек, вытащила несколько монеток и сунула их Наталье Ивановне.

– Купите им ягод. А я загляну в аптеку.

Кроме неоплаченного лекарства, мучил вопрос – как еврей умудрился открыть торговлю в Ораниенбауме?

Евреи, рассеянные по свету уже девятнадцать веков, в Российскую империю попали недавно, каких-то сто лет назад. До того въезд им сюда был строжайше запрещен. Народ-богоносец ненавидел соплеменников своего Бога столь истово, что даже Ветхий Завет на русский перевели не с иврита, а с греческого. При захвате польских городов Иван Грозный евреев топил, чуть позже более милосердный Алексей Михайлович просто выгонял их за пределы страны.

А в Польшу евреев со всей Европы пригласил король Казимир Третий Великий, правивший в XIV веке. Мудрый монарх спас их от погромов и костров инквизиции, приобретя взамен верных и трудолюбивых подданных, немало поспособствовавших процветанию его государства. Однако к концу XVIII века Речь Посполитая ослабла, и ее поделили соседи. Вот так и очутилась в Российской империи самая большая в мире еврейская диаспора. Утопить или прогнать жидов (тогда их так называли) Екатерина Вторая не могла. Чай, не XVI столетие! Однако дать те же права, что и остальным инородцам, побоялась – против евреев выступило не только духовенство, но и купечество.

Широка душа русская, не привыкла довольствоваться малым. Что за торговля, коли вложенный рубль двух не приносит? Еврейские же гешефтмахеры [76] за сумасшедшими прибылями не гнались, жили с оборота, потому торговали дешевле.

После долгих раздумий государыня просто-напросто запретила евреям пересекать старую границу с Польшей. Так появилась черта оседлости.

В правление внуков Екатерины положение евреев сильно ухудшилось. Александр Первый, дабы пресечь пьянство в малороссийских деревнях, виной которому, по его мнению, были евреи-шинкари, запретил иудеям проживать в сельской местности, а брат его Николай запретил им носить национальную одежду. Заодно отнял дарованную бабкой единственную привилегию – свободу от рекрутской повинности. Причем повелел призывать евреев не с двадцати лет, как русских, а с двенадцати.

Насильно согнанные в городки-местечки, лишенные возможности заниматься сельским хозяйством и торговлей, верные заповеди «плодитесь и размножайтесь» [77] евреи стремительно нищали. Если к началу правления Николая Первого недоимки с них в пересчете на человека составляли рубль, то к концу его царствования – все пятнадцать!

Вступивший на престол Александр Второй попытался улучшить положение полутора миллионов своих подданных. Первым его шагом было дозволение селиться вне черты оседлости купцам первой гильдии, лицам с высшим образованием [78], квалифицированным ремесленникам и отставным солдатам.

«Кто же Соломон? – гадала по дороге в аптеку Сашенька. – Купец первой гильдии? Вряд ли. С чего такому заводить аптечку в заштатном городке? Отставной солдат? Не похож он на служивого. Да и откуда у солдата деньги и необходимые для провизорской службы знания? Ремесленник? Тоже нет. Фармацевтика к ремеслам не относится. Остается высшее образование. Но как он исхитрился его получить? Неужели выкрест?»

Сменивших Бога презирали как соплеменники, так и обретенные единоверцы. «Жид крещеный, что вор прощеный», – говорили они. Но до недавнего времени покреститься – был единственный способ выехать за позорную черту.

Но если выкрест, почему его зовут Соломон?

Аптекарь встретил Сашеньку любезно, но без показного подобострастия, присущего купцам из славян. С достоинством поклонился и коротко поприветствовал:

– Очень рад, ваше сиятельство. Был уверен, что увижу вновь. Ну что? Помогли мои шарики?

– Да, спасибо. Сколько должна?

– Рубль, – коротко ответил аптекарь.

– Так дорого?

– Не удивляйтесь. Женьшень везут из самого Китая.

– А в Петербурге их можно купить?

– Увы, пока лишь у меня. Но через пару лет, когда мой старший закончит Медико-хирургическую академию, аптеку передам ему, а сам стану дрогистом [79]. Вот тогда чудо-шарики будут везде, в любой аптеке.

– Простите за любопытство. Вы тоже Медико-хирургическую академию заканчивали?

– Что вы, что вы! В мои времена сие было невозможно. Не принимали нас.

– А как же стали фармацевтом? – поинтересовалась княгиня.

– О, это длинная история…

– Я не тороплюсь.

– Родился я в Житомире, в довольно богатой по местным меркам семье: отец мой был ювелиром. Однако талантов родителя своего я не унаследовал, и когда окончил гимназию, покойный папа сказал откровенно: «Соломон, ты наш с Руфочкой первенец. И дело мое по закону должно отойти тебе. Однако руки у тебя растут не оттуда, где обычно, ты даже стрекозу из глины вылепить не способен. А вот десятилетний Лейба не мальчик, а гений. Посмотри, какую брошку выковал. Будет правильно, если лавка отойдет ему. А взамен я готов оплатить твою учебу. Ребе говорит, у тебя отличная голова. Езжай-ка в университет. Поверь, сынок, головой можно заработать много больше, чем руками». Как было не поверить родному папе? Потому пошел за паспортом к полицмейстеру, чтобы отправиться в Петербург. По слухам, один наш мальчик уже умудрился окончить тамошний университет [80]. Но полицмейстер лишь посмеялся, даже брошка Лейбы не раздобрила его жирное сердце. «Нечего тебе там делать, жиденыш, – сказал он мне, – езжай в Киев». Я взял сундук и поехал. Окончил курс с отличием, затем получил степень, начал карьеру преподавателя, но в один прекрасный день получил письмо от отца. «Соломон, ты что, забыл, что, кроме вас с Лейбой, есть еще Самуил и Изя? Их тоже пора учить. А денег на всех у меня не хватит. Срочно возвращайся и зарабатывай их».

Это был мудрый, очень мудрый совет. До меня евреев-аптекарей в Житомире не было. И в открытое мной заведение выстроилась очередь. Дела шли так хорошо, что я не только помог родительской семье, но и обзавелся собственной.

Однако надо знать евреев. Разглядев мой успех, все, кто мог, поехали учиться на аптекаря, и теперь в Житомире на каждом углу еврейская аптека. Доходы мои упали. Я не знал, что делать, как вдруг наш новый царь решил приподнять злосчастную черту. Как же хорошо, что я получил ученую степень [81]. Я сразу отправился в Петербург. Но в столице открыть аптеку не рискнул. Местное население настроено к евреям враждебно, а их самих в Петербурге и тысячи не наскрести. Осматривая окрестности, заглянул в Ораниенбаум и решил тут остаться. Хоть и маленький, но городишко, значит, аптека положена, а ее как раз и не было, а до Петергофа, где ближайшая, девять верст, неудобно. Подал прошение. Знакомые подсмеивались, городок, мол, никудышный, разоришься. Но я-то знал – сюда ведут железную дорогу. И успел купить дом напротив будущего вокзала. И вот, процветаю! Местные колонисты к евреям относятся без предубеждения, а дачникам некуда деваться. В самом деле, не ехать же за касторкой в Петергоф?

Следом за мной приехал Самуил. Он дантист [82], ремесленникам тоже выезд за черту разрешен. Его кабинет здесь, на втором этаже. Еще у него не были? Обязательно, обязательно посетите. У Семушки золотые руки, прямо как у Лейбы. Его коронки десен не царапают.

– Непременно. Нате вот рубль. Нет, – княгиня передумала, опустила монету обратно и вытащила красненькую. – Дайте-ка мне ваших шариков на червонец, про запас.

– Пожалуйста. Хотя, надеюсь, в таком количестве они вам не понадобятся.

– Спасибо за рассказ. Всего хорошего…

– Ваше сиятельство, – окликнул ее Соломон почти у выхода. – Хочу посоветоваться. Не знаю, как и поступить. Как бы беды не случилось. Однако боюсь и другого: вдруг скажут, что нос свой жидовский сую куда не надо…

Заинтригованная, Сашенька вернулась к прилавку.

– Внимательно вас слушаю. Не волнуйтесь, пойму правильно. – И улыбнулась самой располагающей улыбкой, на которую была способна.

– Очень на это надеюсь. Вы ведь ездили в Кронштадт, не так ли?

– Да, – удивилась вопросу Сашенька.

– Вместе с Ниночкой, дочкой Юлии Васильевны?

– Да, – уже не так уверенно произнесла княгиня.

– Понимаете, в чем дело. Нина уже ездила в Кронштадт. Дней этак двадцать назад…

– Ну и что?

– Вместе с Пржесмыцкими. Слыхали о таких? Снимали у Мейнардов аккурат до вас. Но на прошлой неделе Анна Францевна ногу переломала, пришлось им съезжать. Так вот… В тот раз при посадке на пароход младший из Пржесмыцких спрятался в ящике с песком.

– Что? – Сашенька схватилась за сердце.

– Все ринулись его искать, а Нина, решив, что маленький Густав остался на пирсе, сошла на берег. Пароход так и уплыл без нее.

– Что было дальше? – у княгини перехватило дыхание.

– Нина встретила Пржесмыцких по возвращении из Кронштадта и заверила Анну Францевну, что весь день ждала их на берегу. Я самолично это слышал – на обратном пути они зашли сюда за глазными каплями для Софийки, закадычной Нининой подружки. Девушки хором умоляли Анну Францевну ничего не рассказывать Юлии Васильевне. Мол, та разозлится, и Нине попадет. Анна Францевна, добрая душа, согласилась.

Сашенька в волнении присела на кушетку, на которой возлежала в день приезда.

– Вам плохо? – забеспокоился аптекарь. – Ой! Не надо было рассказывать… Зря не послушал Эстер…

– Нет! Вы поступили абсолютно правильно, – тяжело дыша, заверила его Сашенька.

– Принесу-ка я вам воды, – покачал головой Соломон. – Только, умоляю, не уходите. Мой рассказ не окончен, ваше сиятельство.

Господи, что еще? Сердце и так стучит, словно телеграфный аппарат.

– Так вот, – продолжил Соломон, когда вернулся со стаканом. – Увидев сегодня, что ваше семейство вместе с Ниной идет к пристани, я запер аптеку и пошел следом за вами. Но так, чтобы Нина меня не заметила. Дорогой размышлял: предупредить ли вас? Я ведь тоже отец и могу представить, что вы пережили, когда Володя спрятался.

– Было ужасно…

– Но не решился. Простите меня. Зато кое-что выяснил.

– Что же?

– Убедившись, что пароход уплыл, Нина побежала на вокзал и купила билет.

– Она ездила в Петербург?

Соломон пожал плечами:

– Знаю лишь, что села в вагон второго класса. Но куда отправилась, в Петербург или в Лигово [83], – не знаю. Следить возможности не имел.

– Жаль…

– Но если это так важно, выясню вечером, когда Осип Митрофанович зайдет за мазью.

– Это еще кто?

– Обер-кондуктор девятичасового поезда. Он наверняка запомнил Нину. Не каждый день барышни столь юного возраста путешествуют в одиночестве.

Сашенька задумалась: «С ума, что ли, Нина сошла? Хорошо, что хоть невредимой вернулась. А если бы, не дай бог, с ней что-нибудь случилось? Как бы я смотрела Юлии Васильевне в глаза?»

Соломон в свою очередь растерялся. Ждал совета, но княгиня, внимательно выслушав его откровения, ушла в себя. Аптекарь подождал чуть-чуть, вздохнул и напомнил просьбу:

– Ваше сиятельство, посоветуйте, как поступить. Докладывать Юлии Васильевне или не стоит?

Если бы не князь Урушадзе, Сашенька сама побежала бы к Четыркиной. Загвоздка в том, что Нина знает любовницу Урушадзе. И лишь та может, если, конечно, захочет, подтвердить его алиби. Нина обещала Жене с Таней, что отправится сегодня к ней. Но поехала в Петербург. Неужели обманула?

Да нет же! Просто ветреная особа уже съехала с дачи, вот и пришлось Нине тащиться в столицу. Ну да! Раз любовник попал в острог, что ей здесь делать? Или… Конечно! Любовница сломала ногу! Анна Францевна Пржесмыцкая!

Теперь все встало на свои места. Интересно, смогла ли Нина уговорить ее выступить на суде? Сие, без сомнения, зависит от семейного положения Анны Францевны. Если дети в наличии, значит, и супруг когда-то имелся. Но ведь мог и умереть. Или бросить, учитывая ее ветреность.

– Муж Пржесмыцкой в добром здравии? – уточнила Сашенька.

У аптекаря отвисла челюсть. Ждал совета, а не странного вопроса. Однако, будучи человеком вежливым, ответил:

– Увы. Три года назад скончался. Сердечный приступ.

– Слава богу! – вырвалось у Сашеньки.

Соломон смотрел на нее уже с сомнением:

– Простите, ваше сиятельство. Как вас понимать?

От объяснений княгиню спас Володя. Ворвался в аптеку с криком:

– Мама! Мама! Какать хочу!

– Володечка, следует говорить: хочу в отхожее. Столько раз повторять…

– Извини, забыл. Потому что какать хочу!

Сашенька вскочила с кушетки:

– Спасибо вам, господин Бяльский. И за шарики, и за рассказ про Нину. Вот мое мнение: Юлии Васильевне сообщать о проделках Нины не стоит. Девицы в таком возрасте часто совершают странные поступки. Поверьте, сама была девицей.

– Мама!

– Я попробую по-дружески Нину вразумить…

– Как я вам благодарен. Камень с души сняли.

– Скорей! – не унимался Володя.

– Наталья Ивановна! Наймите тарантас! Володе надо в уборную! Евгений с Татьяной едут с вами.

– Но мама… – старшие испуганно переглянулись.

Не хотелось им оставлять подругу на растерзание.

– Нам есть о чем поговорить, не так ли? – Сашенька повернулась к Нине, чтобы посмотреть ей в глаза.

Та не смутилась:

– Как скажете.

– Мы никуда не пойдем, – заявил Евгений.

– А ну быстро…

– Мешать не будем, – поддержала брата Таня. – Подождем в сторонке.

– Из-за вас Володя сейчас обделается. А ну марш домой. Умыться и переодеться. Через час идем в гости.

Женя с Таней опять меж собой переглянулись. Защитить подругу от горячей материнской руки – конечно, благородно. Но попасть под нее вместо Нины? Нет уж, увольте.

– Не беспокойтесь за меня, – улыбнулась им Нина. – Спасибо. И тебе, Танюша, и тебе, Жако.

Господи, ну что за прозвище? Евгений ведь не попугай.

– Где ты была? – вопросила княгиня, когда дети уехали и они остались наедине.

– Где была, там уже нету.

– Шуточки прибереги для сверстников. Советую говорить откровенно, – оборвала Нину княгиня.

– Откровенно уже отвечала: весь день проторчала на пристани.

– Что ж, раз упорствуешь, продолжаешь врать, придется все, подчеркиваю, все рассказать твоей матери.

– Рассказывайте. Никаких преступлений я не совершила. Подумаешь, опоздала на пароход. В конце концов, я не виновата, что ваш сынок спрятался.

– Так уж не виновата?

– Ни капельки, нисколечки, – упиралась Нина.

– А кто его подговорил? – не отставала Александра Ильинична.

– Откуда мне знать?

– Зато знаю я. Ты!!!

– Вы перегрелись?

Княгиня от такой наглости остановилась, даже сделала шаг назад, чтобы эмоции не взяли вверх. Руки так и чесались огреть паршивку зонтиком. Чтобы успокоиться, стала считать про себя до десяти.

Лучший способ, кто не знает.

«Пять… шесть…»

На миг показалось, что в пролетевшем мимо экипаже с закрытым верхом сидит Четыркин. Нет! Вряд ли… Не преминул бы остановиться.

«Семь… восемь…»

– Вы, кажется, говорить со мной желали? Или уже закончили? – сбила Сашеньку со счета Нина.

– Нет, не закончила. Не хочешь говорить правду, скажу ее я. Двадцать дней назад ты тайком съездила в Петербург. И сегодня тоже. Девятичасовой машиной, в вагоне второго класса.

И чудо свершилось. Нина смутилась! Главное теперь – не останавливаться. Ковать железо, пока горячо.

– И я знаю к кому. Ты ведь не в первый раз пытаешься ее уговорить? Так ведь? Анна Францевна Пржесмыцкая! Любовница князя Урушадзе!

Нина взирала на Сашеньку с таким изумлением, будто та сбежала из лечебницы для душевнобольных.

Неужели в рассуждения вкралась ошибка?

Господи! Вот ведь… Ах, как верна пословица: Поспешишь – людей насмешишь. В первый раз Нина ездила в Петербург двадцать дней назад, задолго до ограбления. И никак не могла навещать Пржесмыцкую. Потому что та в тот день путешествовала с детьми в Кронштадт, а Нина от нее сбежала.

– Да, я ошиблась, – выдавила из себя княгиня.

Нина кивком подтвердила.

– Тогда кто она? Кто любовница Урушадзе?

– Не знаю, – у Нины внезапно задрожали плечи. – Мне следует, то есть даже хочется, во всем признаться. Вы никому не скажете?

– Такого обещания дать не…

Нина не дослушала, разрыдалась.

– Что с тобой? – княгиня обняла ее.

– Я ездила к жениху. Теперь уже к бывшему. Застала с другой…

Пришлось идти в парк, чтобы спокойно поговорить на скамеечке.

– Он вдруг пропал… – сквозь всхлипы рассказала Нина. – Последний раз мы виделись две недели назад. Он был простужен, очень простужен. С тех пор от него не было известий. Я сходила с ума, вдруг скончался? Подговорила ваших ребят и поехала. А он… он… Оказалось, пока болел, эта дрянь за ним ухаживала. От смерти якобы спасла. Лучше бы он сдох.

– Нельзя так говорить.

– Не хотел в квартиру пускать, мол, не прибрано, а я уже все поняла. Захожу, а она возлежит на софе. И глаза такие наглые.

– Уверяю, все образуется. Возможно, меж ними и нет ничего, а она нарочно изображала их близость, чтобы заронить в твою душу сомнение, пробудить ревность. Женщины часто используют этот прием для устранения соперниц. Так понимаю, желаемого твоя соперница добилась – ты наверняка наговорила жениху дерзостей, хлопнула дверью…

– А что? Надо было расцеловать?

– Надо было показать ей, кто в доме хозяин. Нельзя было поддаваться на провокации, нельзя. Следовало успокоиться и выгнать ее.

– Он… Он сказал, что как честный человек обязан на ней жениться!

Сашенька прикусила губу. А потом решительно встала с лавочки:

– Ну и плюнь! Если перед первой встречной не устоял, стоит ли грустить? Радуйся, что сие случилось до, а не после вашей свадьбы.

– Я умом понимаю… Но сердцем нет.

– Ваша помолвка тайной была? Юлия Васильевна не знает?

– Нет. Никто не знает.

– Вот и отлично. Ведь брошенных невест потенциальные женихи побаиваются. Вдруг бросили не зря, а по причине? Вдруг ущерб какой имеется?

– Меня чураться не станут. Я – невеста богатая. Папенька, как предчувствовал, все мне отписал. Мама лишь опекун…

– Прости, не поняла, что твой папенька предчувствовал?

– Что года не пройдет, как маман выйдет за другого. Ненавижу ее за это. Потому и замуж рвусь. Избавиться хочу от опеки…

– Нина, я понимаю, тебе сейчас не до этого. Но если ты знаешь любовницу Урушадзе…

– Нет, увы, – покачала головой Нина.

– Но Тане с Женей сказала, что едешь…

– Проболтались?

– После пыток, – пошутила Сашенька.

Нина кисло улыбнулась.

– Я не так им сказала… Просто не могла признаться Жако, что еду к жениху. Ведь он в меня влюблен!

– А ты?

– До сегодняшнего дня я любила другого.

– Ладно, пойдем!

Ниточка, на которую так надеялась Сашенька, оборвалась. И кто любовница Урушадзе, по-прежнему неизвестно.

Как бы оградить от Нины Жако… тьфу, Женю? И Таню тоже.

Примечания

52 213 метров. На самом деле дворец в длину чуть меньше, чем сто саженей, а именно 210 метров.

53 Каникулы.

54 Предмет обожания.

55 Дорогой.

56 Тесемки, охватывающие ступню под обувью.

57 Серные спички.

58 Невысокий шкаф для хранения посуды.

59 Ныне город Чаплыгин Липецкой области.

60 Назидательные речи.

61 Супруги осужденных на каторжные работы имели право на развод.

62 Красив.

63 Приговоры дворянам, чиновникам, священнослужителям и лицам, имеющим ордена и знаки отличия, утверждались монархом, если суд лишал их всех прав.

64 На рыбалку.

65 Ухаживать.

66 Португальский портвейн.

67 Женитьба на актрисе влекла за собой увольнение из армии.

68 Krone (нем.) – корона, Stadt (нем.) – город.

69 Княгиня Тарусова ошибается: за некоторые преступления, в том числе и военные, она была, но применялась до конца семидесятых годов XIX века очень редко.

70 Глянцевая плотная ткань полотняного переплетения из туго скрученных нитей шелка или хлопка.

71 Рюш (фр. ruche) – полосы материи или ленты, сложенные складками, примыкающими одна к другой для украшения женских платьев, мантилий, шляп, чепчиков и других частей туалета.

72 Для сравнения: к началу царствования общая длина российских дорог не превышала тысячи верст.

73 В год окончания строительства этой дороги Россия продала Америке Аляску за двенадцать миллионов рублей.

74 Даже.

75 Долговая тюрьма.

76 Дельцы.

77 Бытие 1:22.

78 До 1879 года была необходима и ученая степень.

79 Торговец аптекарскими и химическими товарами.

80 В 1844 году первым из иудеев Петербургский университет окончил Леон Иосифович Мандельштам (1819–1899), переводчик и публицист. До 1857 года служил в министерстве просвещения в должности Ученого еврея, которую ввели в 1844 году для проведения школьной реформы в черте оседлости.

81 Для того чтобы селиться вне зоны оседлости, евреям надо было не просто иметь высшее образование, но и иметь ученую степень.

82 До начала ХХ века зубоврачебная деятельность считалась ремеслом наподобие парикмахерского. Для получения разрешения надо было пройти обучение и сдать экзамен, врачебного диплома не требовалось.

83 Поезд на пути между Петербургом и Ораниенбаумом делал остановки на станциях Лигово, Сергий, Стрельна, Новый Петергоф и Старый Петергоф.