все главы здесь
Глава 100
Юбилейная! Поздравляю вас!
Они снова сели в лодку, и Андрей, не говоря ни слова, привычным движением оттолкнулся веслом от берега, так что лодка мягко, почти нехотя, соскользнула с гальки и снова пошла по темной, осенней воде, тяжелой и спокойной, словно и ей было не до разговоров.
Река приняла их молча, без всплеска, без суеты, и только редкие круги расходились от весла, ломая отражение серого неба, которое низко нависло над водой и давило своей сырой тяжестью, так что казалось — весь мир сжался до этой полосы между берегами.
Дарья отвернулась от Андрея, села боком, почти спиной к нему, и уставилась в воду, не видя ни ее темной страшной глубины, ни медленного течения, потому что внутри у нее все дрожало и рвалось, и она больше не могла держать это в себе.
Слезы пошли сами — не бурно, не с воем, как тогда, во дворе, а тихо, глухо, по-бабьи, когда плачут не для того, чтобы кто-то услышал, а потому что иначе сердце просто разорвется. Она не выла, хотя очень хотелось — до хрипа, до надлома, до потери дыхания, — а только плакала, беззвучно, позволяя слезам течь по щекам, капать в подол, не вытирая их, потому что сил на это уже не осталось. Ни на что не осталось.
Андрей греб ровно, мерно, не оглядываясь и не задавая вопросов; он чувствовал ее боль, всей своей мужицкой тишиной, и знал — сейчас любое слово будет лишним, сейчас надо просто грести и дать ей выплакаться.
И вдруг Дарью будто огнем полоснуло изнутри — резко, жгуче, так, что она вздрогнула всем телом и на миг даже перестала дышать.
Сон. Тот самый сон, что пришел к ней без спросу, лег на сердце тяжелым камнем и с тех пор не отпускал, — теперь он встал перед ней ясно, без тумана, без недомолвок, словно сама судьба решила больше не прятаться.
Вот же он… сон ее — в руку. Двое ребят родилось.
А Катя…
Дарья сжала губы до боли, чтобы не вскрикнуть вслух, потому что слова, которые поднялись из самой глубины, были страшнее любого крика.
А Катя помрет. Так сон говорил. Не нынче — так скоро.
И сын ее, Степушка, останется — с двумя не своими младенцами на руках и с пустотой в груди, которую уже ничем не заполнить.
Дарья прижала ладонь к сердцу, будто могла удержать это знание внутри, не дать ему разойтись по всему телу, не дать вытянуть последние силы, но оно уже было там — холодное, тяжелое, окончательное, как приговор, от которого не уйти.
Лодка шла дальше, вода тихо плескалась у борта, осень дышала сыростью и холодом, а Дарья сидела, отвернувшись, и плакала — уже не от страха, а от понимания того, что от судьбы не уплывешь, как ни греби.
Кукушкинский берег показался вдруг, будто выплыл из тумана, и лодка мягко ткнулась в песок, а Дарья, все еще не чувствуя ни ног, ни спины, ни холода, вышла первой, не дожидаясь, пока Андрей подаст руку, и пошла вверх по тропе — медленно, словно по воде, словно не сюда она шла, а куда-то мимо самой себя.
Деревня жила своей обычной жизнью. Где-то кто-то стучал, где-то лаяла собака, во дворах возились люди.
Навстречу попался дед Авдей. Приостановился, оперся на клюку, кивнул:
— Здоро́ва, Дарья…
Она прошла мимо, не глянув, не кивнув, будто и не услышала, будто не человек стоял, а пустое место. Дальше, у своей изгороди, окликнула тетка Анисья:
— Даш, ты откудава?
И мимо нее прошла Даша как неживая.
— Даш? Ты чевой? Аль не узнала?— опешила Анисья.
И тут Дарья не ответила. Прошла, глядя перед собой, и только губы едва заметно дрогнули, словно хотели что-то сказать, да не нашли слов.
Дом принял ее тишиной. Она вошла, не раздеваясь, не присаживаясь, прямо так — в платке, в тужурке кинулась к образам, упала на колени, прижалась лбом к холодному полу и молилась. Не так, как молятся на праздник, и не так, как по обычаю, а как молятся тогда, когда уже не просят, а умоляют, когда слова путаются, рвутся, и только одно бьется в груди: «Господя, пощади… Господя, не губи…»
Она и сама не знала, сколько так простояла — время исчезло. Казалось, что если встать, если оторваться, то сразу и случится страшное, непоправимое, и потому она стояла, пока не занемели колени, пока не заболела спина, пока не послышались шаги во дворе.
Федор влетел в избу шумно, с ходу, еще с порога, не чуя ни тишины, не видя ее согнутой фигуры, схватил ковш в сенях, зачерпнул воды, напился:
— Нашли! — заорал он радостно, во весь голос. — Нашли, Дашка! Кормилицу нашли! Степка яе в приют сразу повез! Добрая баба, согласиласи. Двое робят у яе. Ничевой, прокормим. Я чичас соберу усе и тожеть туды…
Дарья медленно обернулась. Встала с колен, будто поднялась с земли после долгого лежания, и вдруг все, что она держала в себе, разом прорвалось. Она шагнула к Федору, вцепилась в него обеими руками, уткнулась лицом ему в грудь и заголосила — не криком, не воем, а тем самым бабьим причитанием, в котором и боль, и страх, и прощание заранее.
— Горе… горе какоя у нас, Феденька… — вырывалось у нее сквозь слезы. — Не радость то, а горе… ох, чую я, не к добру все енто…
Федор растерялся:
— Дашка, да ты чевой, а? Ты чевой?
Он еще держал в себе радость дороги, удачи, сделанного дела, а тут — этот плач, этот надлом, эта тяжесть, от которой сердце вдруг стало тяжелым, будто камень лег.
Он обнял ее крепче, прижал к себе и уже не так уверенно, не так громко сказал:
— Ну ты чевой, Даш… кормилица ж есть… дети живыя… все, дасть Бог, образуетси…
Но Дарья плакала, и сквозь ее плач ясно было: она уже знает то, чего он еще не знает, и радость его — короткая, а горе — длинное, на всю жизнь.
…Лодка шла тяжело, хотя была не сильно груженая, Аксинья не взяла много вещей. Вода лениво расходилась от весел, и Степан сидел на корме, работая размеренно, будто боялся сбить этот хрупкий порядок, в котором сейчас держалось все: и путь, и надежда, и чужая, но уже почти своя судьба.
Аксинья сидела, прижав к себе узел и младенца, а рядом, у ее колен, примостился Архипка — молчаливый, настороженный, слишком взрослый для своих лет. Он не плакал, не спрашивал, только смотрел широко раскрытыми глазами на воду, на лес по берегам, на Степку, который вез их неизвестно куда.
Аксинья же то и дело озиралась — на темную кромку леса, на реку, на небо, словно искала глазами ответ, правильно ли она делает. Лицо у нее было осунувшееся, заплаканное, но не сломанное — такое бывает у баб, которые уже наплакались вволю и теперь держатся на одном упрямстве.
— Куды ж едем мы, паря?.. — наконец не выдержала она и спросила тихо, почти шепотом, будто боялась спугнуть дорогу.
Степан не сразу ответил. Он греб, считал про себя взмахи весел, а потом заговорил — спокойно, просто, так, как говорят, когда не врут и не утаивают:
— К людям хорошим едем, тетка Аксинья. В приют. Там бабка Лукерья — повитуха. Строгая, да справедливыя! Она робятенков моих принимала. Не дасть пропасть. И бабы там, и девки — все подсобять. Не бросять.
Аксинья слушала, кивая, прижимая младенца крепче, и будто с каждым словом плечи ее чуть опускались — уходило напряжение, отпускала сжатая внутри пружина.
— А дети… — добавил Степан, помолчав. — Раньше сроку родилиси, да живы. Слава Богу. От твоя помощь и понадобиласи, мать.
Он сказал это и вдруг сам спохватился, словно только сейчас до него дошло что-то важное. Повернул голову, глянул на сверток у нее на руках:
— А у тебе младенчик… ить парень аль девка?
Аксинья впервые за всю дорогу улыбнулась — слабо, устало, но по-доброму, по-матерински. Глянула на ребенка, будто спрашивая у нее разрешения, и ответила:
— Девка енто у мене. Глашенька.
Степан кивнул, и в голосе его на миг прорезалось что-то теплое, почти светлое:
— А мои — Настенька да Тихон. Значить, подружатси. Вырастуть — друзьями будуть.
Аксинья снова кивнула. Не стала говорить ничего лишнего. Только глянула на воду, на ровную дорожку от весел, и тихо, почти неслышно перекрестила себя, детей, и этот путь, который вел их вперед — в чужую жизнь, где, может статься, найдется и для них местечко.
Друзья! Пишу с божьей и вашей помощью. Возможно, кому-то именно сегодня будет удобно оказать поддержку здесь
Продолжение
Татьяна Алимова