– Мам, ну что ты как маленькая. Это же санаторий, а не тюрьма.
Аркадий поставил мою сумку на железную кровать. Покрывало было серое, в катышках. За окном мок октябрьский сад, и кто-то в синем халате волочил по дорожке пустое ведро.
– Тут кормят четыре раза в день, врачи каждое утро. Отдохнёшь месяц, потом заберу.
Я молчала. Тридцать четыре года я прожила в своей квартире на Тимирязевской. Купили мы её с Колей в девяносто первом, в тот самый страшный год, когда люди сметали с полок крупу. Коля умер давно, я осталась одна, но дома. Со своими стенами, со своими занавесками в крупный горох, с балконом, где зимовали банки с вареньем.
– Аркаша, я же не больная. У меня давление в норме.
– Мам. – Он сел на корточки, как в детстве, когда выпрашивал жвачку. – Ты упала в ванной. Кристина три ночи не спала, переживала. Мы с ней решили: так будет всем спокойнее.
Я упала один раз. Поскользнулась на коврике. Встала сама. Никому не звонила. Это Кристина увидела синяк на бедре, когда я в гости приехала, и устроила цирк.
– А квартира как же?
– А что квартира? Стоит, тебя ждёт. Я ключи возьму, поливать цветы буду.
Он чмокнул меня в висок, торопливо, как чмокают свечку, чтоб быстрее погасла. И ушёл. Я слышала, как его ботинки простучали по линолеуму до самого выхода. Ни разу не замедлились.
В первую ночь я не спала. Соседка по комнате храпела с присвистом. От батареи пахло пылью и чем-то аптечным. Я лежала, смотрела в потолок и считала трещины. Насчитала семь. На седьмой сказала себе: ничего, месяц как-нибудь.
Месяц.
Утром я позвонила сыну. Он не взял. Перезвонил вечером, на бегу:
– Мам, всё нормально? Я в пробке. Целую.
И всё. Двенадцать секунд. Я посмотрела на экран и положила телефон на тумбочку рядом со стаканом воды.
Прошёл месяц. Потом другой. Аркадий приехал один раз – привёз синий пакет с мандаринами и упаковку прокладок для пожилых, хотя я ими не пользуюсь. Сидел двадцать минут. На вопрос «когда домой» отвёл глаза:
– Мам, понимаешь, ремонт у нас затеяли. Шумно, грязно. Тебе вредно. Ещё чуть-чуть.
Чуть-чуть растянулось до Нового года. На Новый год он не приехал вовсе. Прислал в десять вечера сообщение: «Мамочка, с праздником, любим целуем». Я сидела в общей столовой, смотрела, как нянечка раздаёт мандарины из такого же синего пакета, какой он мне привёз, и думала: а ведь он эти мандарины, наверное, в магазине у дома купил, на бегу, и даже не знает, какие я люблю. Я люблю абхазские, маленькие, кислые. А он привозил большие марокканские, как покойному Коле.
Колю он, кажется, тоже не помнил толком.
В январе я познакомилась с Риммой. Её подселили в мою комнату вместо тихой Зои, которую увезли в больницу и обратно уже не вернули. Римма была моих лет, маленькая, сухая, с короткой седой стрижкой. Когда нянечка показала ей кровать, она оглядела комнату, понюхала воздух и сказала громко, на всю палату:
– Та-а-ак. И за это великолепие мои дети платят сорок пять тысяч в месяц?
Я впервые за три месяца засмеялась.
Мы сошлись быстро, как сходятся в окопе. Римма оказалась бывшим судьёй. Сорок лет в районном суде, гражданские дела. Дети у неё были взрослые, дочь в Германии, сын в Питере. Сын её и сдал сюда – «временно, мам, пока мы с женой отпуск возьмём». Отпуск шёл уже пять месяцев.
– Слушай, Люда, – сказала она мне как-то вечером, когда мы пили чай из её кипятильника, который нянечки разрешали втихую, – ты вообще понимаешь, что с тобой делают?
– Что делают? Лечат вот.
– Тебя сюда сдали, чтобы с твоей квартирой что-то провернуть. Сын твой – он у тебя кто по работе?
– В фирме какой-то. Окна продаёт.
– Окна. – Римма усмехнулась. – Окна, Людочка, не продают за такие квартиры, как у тебя на Тимирязевской. Площадь?
– Шестьдесят два.
– Семьдесят миллионов минимум. А пенсия твоя сколько?
– Двадцать две тысячи.
– А пансионат тут сколько стоит?
Я пожала плечами. Я никогда не спрашивала. Аркадий говорил «не твоя забота».
– Сорок пять. Минимум. Откуда у тебя такие деньги, Люда?
Я молчала. У меня не было таких денег. У меня вообще никаких денег не было, кроме пенсии, и пенсию мою сын забирал на сберкнижку, говорил – «коплю тебе на хорошие санатории, мам».
Римма посмотрела на меня поверх кружки. Глаза у неё были как у врача, который уже знает диагноз и думает, как помягче сказать.
– Завтра напишешь сыну. Попросишь приехать. И спросишь напрямую: где моя квартира.
Сын приехал через две недели. Не сразу. Сначала отговаривался работой, потом командировкой, потом тем, что Витя заболел. Витя – это мой внук, ему восемь, и я не видела его полгода.
Когда Аркадий наконец появился, Римма ушла гулять в коридор. Сел он на стул, как клиент к стоматологу, – коленки вместе, руки на коленях.
– Ну, мам, что случилось? Голос у тебя был тревожный.
– Аркаша, кто живёт сейчас в моей квартире?
Он моргнул. Один раз. Очень медленно.
– Никто, мам. Я же говорил. Ремонт.
– Ремонт идёт уже год и три месяца?
– Долгий ремонт. Стяжку переделывали, проводку…
– Аркаша. – Я взяла его за руку. Рука у него была холодная и какая-то чужая, я даже удивилась, что эта рука когда-то была маленькой и держалась за мой палец. – Мне Витя по телефону на прошлой неделе рассказал, что вы в моей квартире живёте какие-то дядя и тётя с собакой. Маленькой такой, белой.
Он отдёрнул руку так, будто я её прижгла.
– Витька врёт. Он фантазёр.
– Витька не врёт. Витька сказал, что вы с папой ездили туда брать конверт. И что папа в машине считал деньги.
Аркадий открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Мам, ты не понимаешь. Это временно. Это чтобы покрывать твой пансионат. Я же тебя содержу!
– Сколько ты получаешь за квартиру?
– Это не имеет…
– Сколько?
– Пятьдесят пять. – Он сказал это так, будто выплюнул горячее.
Я посчитала в уме. Я всегда хорошо считала, библиотекаря этому учат, я сорок лет вела учёт книг, у меня в голове до сих пор стоит этот тихий щёлк счётов.
– Пятьдесят пять умножить на тринадцать месяцев. Семьсот пятнадцать тысяч. Минус пансионат сорок пять умножить на тринадцать – пятьсот восемьдесят пять. Остаётся сто тридцать тысяч. Где они, Аркаша?
– Мам, ну ты как бухгалтер прямо…
– Где сто тридцать тысяч моих денег, Аркадий?
Он встал. Заходил по комнате. Три шага туда, три обратно. Совсем как в детстве, когда я ловила его на двойке.
– Я же тебе одежду покупаю! Мандарины вожу! Прокладки эти!
– Мандарины стоят триста рублей. Прокладки – девятьсот. За год ты привёз мне товаров на четыре тысячи. Я подсчитала.
Я и правда считала. Записывала в блокнотик. Римма научила.
– Мам, ты что, с ума сошла там? Тебя эта твоя соседка накрутила? Я сейчас к завпансионатом пойду, я её отсюда выселю!
Вот тут я и почувствовала. Не сердцем, нет. Где-то под рёбрами, слева, как будто там что-то твёрдое и холодное вдруг повернулось острым краем наружу. Как будто внутри меня щёлкнул замок – и закрылся навсегда.
Я встала. Ноги держали хорошо, я в пансионате, оказывается, окрепла – мы с Риммой каждый день ходили по коридору от столовой до прачечной и обратно, шесть кругов. Шесть тысяч шагов. Я считала и это.
– Аркадий. Принеси мне завтра все ключи от моей квартиры. И договор аренды. И паспорт квартиросъёмщиков.
– Мам, ты…
– Завтра. В десять утра. Если в десять пятнадцать тебя здесь не будет, я звоню в полицию. У меня есть свидетель – судья на пенсии. Она объяснит, как это называется.
Он остановился посреди комнаты. Лицо у него стало серое, как покрывало на моей кровати.
– Мам, ты что, всерьёз?
– Я тридцать четыре года жила в этой квартире. Я тебя в ней растила. Я полы в ней мыла, когда у тебя ветрянка была, на коленях, потому что ты ронял всё подряд. И ты у меня её отнял.
Он молчал. Я смотрела на него и не узнавала. Чужой взрослый мужик. С брюшком. С плешью на макушке, которой я раньше не замечала.
– В десять утра, – сказала я ещё раз. И вышла из комнаты сама, не дожидаясь, пока он уйдёт.
В коридоре стояла Римма. Она всё слышала. Она кивнула мне, как кивают на суде, когда выносят приговор.
– Молодец, Люда. А теперь садись, будем писать иск.
Аркадий приехал в одиннадцать. На сорок пять минут позже. С ключами, без договора, без паспортов. Сказал, что договор у Кристины, а Кристина на работе.
Римма к этому моменту уже всё мне объяснила. Квартира оформлена на меня, я в здравом уме, никаких доверенностей я не подписывала – сын сдавал её, что называется, на честном слове, рассчитывая, что мама не узнает. Это не уголовное дело пока. Но это можно сделать уголовным, если он не вернёт деньги.
Я взяла ключи. Все три комплекта. Два своих и один – тех квартирантов, которых я в глаза не видела.
– Сегодня я еду домой, – сказала я. – Ты меня отвезёшь.
– Мам, там же люди живут!
– Ты их предупредил вчера вечером, как я просила?
– Я… да, написал.
– Тогда поехали.
Дорогу я не помню. Помню только, что Аркадий молчал, и руки у него на руле подрагивали. Римма сидела сзади, прямая, как на заседании. Я попросила её поехать со мной. Не одну же мне быть в пустой квартире после года.
Квартира пахла чужой едой. Не моей. Какой-то острой, с кориандром. На моей кухне, на моём столе с клеёнкой в маки, стояла электрическая мясорубка, которую я не покупала. В коридоре – детский самокат. В спальне на моей кровати – чужое одеяло, пёстрое, с павлинами.
Квартирантов не было. На столе лежала записка: «Уехали к родственникам, вернёмся через неделю забрать вещи». И ключ.
Я обошла все три комнаты. Тихо. Медленно. Как обходят дом после похорон. На стене в зале – темный квадрат там, где висела наша с Колей свадебная фотография. Где она теперь, эту фотографию никто, кроме меня, не любил.
– Где фотография? – спросила я Аркадия.
– Какая?
– На которой мы с папой.
– Я… я её снял. В коробку положил. Чтобы не пылилась.
– Где коробка?
– У меня дома.
Я кивнула. Села на свой диван – на нём лежал чужой плед. Сняла плед, бросила на пол. Под ним был мой диван, мой выцветший велюр в полоску.
– Аркадий. Слушай меня внимательно. Завтра ты привезёшь сюда фотографию. И все мои вещи, которые ты вынес. И семьсот пятнадцать тысяч рублей наличными.
– Мам, у меня нет таких денег! Я их потратил!
– На что?
– На… на ремонт у нас, на машину новую, Кристине шубу…
– Шубу. – Я повторила это слово медленно. Шуба моей невестке за мои занавески в горох. – Тогда продавай шубу. И машину. И что хочешь продавай. У тебя месяц.
– А если нет?
– А если нет, – сказала Римма из коридора, – то завтра я подаю заявление. Мошенничество в крупном размере, статья сто пятьдесят девятая, часть третья. До шести лет, Аркадий Николаевич. Я в этих делах сорок лет. Я знаю, как.
Он посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. Ему, кажется, только сейчас стало по-настоящему страшно.
– Мам… ты что, серьёзно с этой… с этой бабкой меня…
– Эта бабка, – сказала я, – единственный человек, который за последний год спросил, как я себя чувствую. Не ты. Не Кристина. Не Витя – Витю вы ко мне не пускали. Она.
Я встала и подошла к нему вплотную. Я была ниже его на голову, но почему-то в эту минуту мне казалось, что я выше.
– И ещё, Аркадий. Эта квартира тебе не достанется. Никогда. Я завтра поеду к нотариусу и перепишу её. Не на тебя.
– А на кого?! – он почти крикнул.
– На Римму. С правом пожизненного проживания. Она будет жить здесь со мной, пока одна из нас не уйдёт. А потом – по её завещанию.
– Ты не можешь!
– Могу. Я в своём уме, у меня справка из пансионата, у меня свидетели. Всё могу.
Он стоял, открывал и закрывал рот, как карась на берегу. Потом вдруг сел на корточки прямо в прихожей, обхватил голову руками. Я смотрела на его макушку с плешью и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Ни жалости, ни злости. Только усталость.
– Уходи, Аркаша. Ключи оставь. Все.
Он вынул из кармана связку, положил на тумбочку. Поднялся. Пошёл к двери. У двери остановился:
– Мам… а как же я? Я же сын.
– А я? – спросила я. – Я же мать.
Он закрыл за собой дверь. Тихо. Без хлопка.
Я постояла секунду в прихожей. Потом подошла к этой тумбочке, взяла ключи в горсть, подержала. Холодные. Тяжёлые. Мои.
Римма уже хозяйничала на кухне, ставила чайник.
– Чаю, Люд?
– Чаю, Рим. И давай эту мясорубку чужую с моего стола куда-нибудь уберём. Мешает.
Мы убрали мясорубку. Сняли чужое одеяло с павлинами. Открыли окно – в квартире стало пахнуть мокрым асфальтом и весной, моим мартом, моим домом. Чайник засвистел. Римма достала из сумки две конфеты «Мишка на Севере», которые припасла из пансионата на чёрный день.
Чёрный день оказался белым.
Но я знала: это ещё не конец. Завтра – нотариус. Послезавтра – заявление в полицию, если Аркадий не привезёт деньги. Через неделю – квартиранты с вещами, и неизвестно, как они себя поведут. И ещё где-то там, в той другой квартире, был Витя – мой внук, который не виноват ни в чём, и которого мать теперь, наверное, ко мне на пушечный выстрел не подпустит.
Но я больше не боялась. Впервые за год я не боялась.
Квартиранты приехали через шесть дней. Я заранее знала, во сколько – Римма достала их телефон из бумаг, которые Аркадий всё-таки привёз на следующий день, белый как стена. Молодая пара. Он – высокий, в очках, лет тридцати. Она – с животом месяцев на пять. И белая собачка, как Витя и говорил.
Они вошли, и я сразу поняла: они ничего не знали. Совсем ничего. Девочка, увидев меня в коридоре – пожилую женщину в моём же халате на моей же кухне, – даже отшатнулась.
– Извините, а вы кто?
– Я хозяйка квартиры. Людмила Петровна. А вы, простите, кто?
Парень показал мне договор. Договор был оформлен на Аркадия как на собственника. Подпись – Аркадия. Только Аркадий собственником никогда не был. Квартира всегда была моя, единственная, ни на кого не переписанная.
– Подделка, – сказала Римма из кухни, заглянув в бумагу через моё плечо. – Чистая подделка. Сейчас, ребята, я вам всё объясню. Только вы сядьте, сядьте, девочке вашей нельзя на ногах долго.
Я ждала криков. Скандала. Что они начнут качать права, требовать неустойку, грозить полицией. А они сели на мой диван – на тот самый, под павлиньим пледом – и просто заплакали. Оба. Парень снял очки, тёр глаза кулаком, как ребёнок. Девочка молча гладила свой живот.
– Мы шесть месяцев вперёд заплатили, – сказал он наконец. – Триста тридцать тысяч. Все наши деньги. Мы из Курска, у нас тут больше никого.
Триста тридцать тысяч.
Я посмотрела на Римму. Римма – на меня. Это была не та цифра, которую называл мне Аркадий. Аркадий говорил – платят по месяцам, по пятьдесят пять.
– Можно посмотреть расписку? – тихо спросила я.
Они дали. Расписка была от руки. Почерк я узнала с первого взгляда – так, с этим заваленным вправо «р», писал только мой сын. С первого класса.
Я сидела на табуретке, держала чужую расписку, и мне впервые за этот год стало по-настоящему стыдно. Не за себя. За него. За то, что я этого человека родила.
– Ребята, – сказала я. – Эта квартира моя. Договор у вас фальшивый. Но вы тут ни при чём, вас обманули, как и меня. Сегодня живите. И завтра живите. И послезавтра. Пока не найдёте, куда переехать. Денег с вас я брать не буду.
Девочка подняла на меня мокрые глаза:
– А наши триста тридцать тысяч?
– А ваши триста тридцать тысяч, – ответила за меня Римма, – будет возвращать тот, кто вам эту бумажку выдал. Я лично прослежу. У меня к нему теперь, знаете ли, отдельный счёт.
Девочка вдруг встала, подошла ко мне и обняла. От неё пахло шампунем и немножко молоком, как когда-то от меня самой, давно, в восьмидесятом году, когда я носила Аркашу. Я стояла, опустив руки, и не знала, что делать.
– Спасибо, – сказала она мне в плечо. – Спасибо вам.
Они прожили у меня три недели. Я кормила их борщом. Девочку звали Настя, парня – Дима. Болонку – Бусинка. Бусинка спала у меня в ногах и грела поясницу лучше всякой грелки. Когда они уезжали – нашли квартиру в Бутове, дешевле, – Настя плакала и обещала прислать фотографию ребёнка, когда родит.
Прислала. Девочка. Назвали Людмилой.
Я смотрю на эту фотографию каждый день. И иногда мне кажется, что у меня теперь две внучки: настоящий Витя, которого мне не дают видеть, и эта чужая девочка из Курска, которой я всего лишь не выкинула беременную мать на улицу.
Прошло четыре месяца.
Квартира переписана. Не до конца – мы с Риммой оформили договор пожизненного содержания с иждивением: она ухаживает за мной, я после смерти оставляю ей жильё. Нотариус, маленькая женщина в очках, прочитала бумаги, посмотрела на меня поверх очков и спросила: «Вы уверены, что не хотите оставить сыну?» Я сказала: «Уверена». Она кивнула и поставила печать. Без морали.
Аркадий деньги не вернул. Точнее, вернул – двести тысяч. Сказал, больше нет, всё ушло. Кристина продавать шубу отказалась. Я подала в суд. Суд я выиграла – Римма всё подготовила сама, ходила со мной на каждое заседание, сидела рядом, как адвокат, хотя адвокатом не была. Суд обязал Аркадия выплачивать мне по пятнадцать тысяч в месяц до полного погашения. Получится лет через тридцать. Я столько не проживу. Но мне важно было не получить деньги – мне важно было, чтобы он каждый месяц переводил их со словом «долг матери» в назначении платежа. И он переводит. Скрипит, но переводит.
Аркадий не звонит. Кристина запретила Вите «бабушку, которая папу засудила». Витя один раз сам позвонил, тайком, сказал шёпотом: «Бабуль, я тебя люблю, ты не плохая». И отключился. Я плакала минут двадцать. Потом высморкалась и пошла с Риммой в магазин за гречкой.
Мы живём вдвоём. У каждой своя комната. На общей кухне – моя клеёнка в маки. На стене в зале – моя свадебная фотография: Аркадий привёз её, бросил в коридоре, не заходя, и уехал. Я повесила обратно. Коля смотрит на нас с Риммой со стены и, кажется, не возражает.
Соседи шепчутся. Одна из подъезда так и сказала мне в лифте: «Людмила Петровна, ну вы того… родного сына лишить наследства, и ради кого – ради чужой женщины с улицы… не по-божески». Я ничего не ответила. Только нажала свой этаж.
А ночью лежала и думала: может, она и права? Может, надо было простить? Аркадий же был маленький когда-то, и я качала его на руках в этой самой квартире, и пела ему «Спят усталые игрушки». Может, материнское сердце должно прощать? Может, я и правда лишила внука его законной квартиры из-за обиды?
А потом я вспомнила те трещины на потолке. Семь штук. И как я считала их в первую ночь.
И больше уже не сомневалась.
Но всё-таки скажите мне, девочки, по-честному: перегнула я тогда? Или правильно сделала, что отдала квартиру чужому, в общем, человеку – а родного сына с внуком оставила ни с чем?