– Вер, ты же поможешь? Ну ты же всегда помогаешь…
Голос в трубке был такой, как в детстве, тонкий, капризный.
Алла всегда так говорила, когда хотела что-то получить. Я даже не видела ее, но знала, сейчас она склоняет голову набок, трогает сережку, крупную, блестящую, дорогую, и ждет. Потому что знает, что Вера не откажет.
Я как раз прибирала на кухне. За окном моросил октябрь, из крана капало, надо было давно поменять прокладку, да все руки не доходили.
– Что случилось? – спросила я, хотя уже знала.
С Аллой всегда что-нибудь случалось. Но это было потом, а началось все со Светы…
***
Со Светой мы дружили с техникума. Она была из тех, кто входит в комнату, и комната меняется: громкий смех, запах духов, шелковый шарф, наброшенный небрежно, будто она не из электрички, а с обложки журнала. Обнимала при встрече так, что казалось – роднее человека нет. Дарила комплименты щедро, легко, как будто они ничего не стоят. Впрочем, ей они и правда ничего не стоили.
Света развелась осенью, как раз на той неделе, когда мне на работе задержали зарплату. Она позвонила вечером, говорила дрожащим голосом: Сережа собрал вещи, ушел к какой-то, квартира его, ей надо съезжать.
А денег – ноль, потому что работала на его фирме, и он теперь не заплатит ей за последний месяц. Я выслушала Свету и, разумеется, согласилась помочь. Деньги я перевела ей в тот же вечер.
Она приходила ко мне почти каждый день. Я готовила ужин на двоих, хотя продукты покупала на одну только себя. Резала хлеб толще, чем обычно, подливала ей чай. Доставала из морозилки последние котлеты, те, что крутила в воскресенье на неделю вперед. Света ела, жаловалась, плакала, благодарила и ела еще. Потом уходила, оставляя на столе чашку с розовым следом от помады.
Через месяц она устроилась администратором в салон красоты. Я обрадовалась, наконец выдохнет, встанет на ноги. Света пришла в тот вечер веселая, в новых туфлях, рассказывала про коллег, про клиенток, про мастера, который делает такие брови, что хоть на выставку.
Я слушала, улыбалась, потом осторожно сказала:
– Свет, а те деньги, помнишь, я тебе давала? Мне бы сейчас вернуть, мне зарплату задерживают, не хватает на коммуналку.
Она моргнула. Один раз, быстро, как будто ресница попала в глаз.
– Вер, ну… я же только начала работать... Давай чуть попозже?
Я согласилась.
***
«Попозже» не наступило. Зато в соцсетях появились фотографии: Света в ресторане с новой подругой, потом в другом ресторане, потом на каком-то девичнике с бокалом, в шелковом шарфе, с улыбкой, широкой, обнимающей весь мир.
Я смотрела на экран телефона, стоя у открытого холодильника. В холодильнике была пачка гречки, полбанки огурцов и кусок сыра. Я набрала Свету.
Она ответила сразу, бодро, на заднем фоне играла музыка.
– Вер! Привет! Как дела?
– Света, – сказала я и удивилась, как спокойно получилось. – Я видела твои свежие фото. Ты мне не подруга. Дружат в обе стороны, а у нас с тобой почему-то получается только в одну. Не звони мне больше.
Музыка на том конце стала громче, будто кто-то открыл дверь на веранду.
– Вер, ты чего? Ну ты что, из-за денег? Я же сказала, верну, ну чего ты…
Я нажала отбой.
На душе у меня было пусто. Как в комнате, из которой вынесли лишнюю мебель, непривычно, гулко, но дышится иначе.
А потом позвонила Алла.
***
С Аллой все было сложнее. Алла – моя младшая сестра, мамина «ласточка», папина «егоза». Когда мы потеряли маму, опекать Аллу стала я. Потому что Алле было плохо, а мне было плохо тоже, но я умела терпеть и справляться с трудностями, а она – нет.
Алла звонила, когда у нее заканчивались деньги. Алла звонила, когда ссорилась с мужем. Алла звонила, когда нужно было забрать детей, отвезти на дачу, помочь с документами, посидеть с температурящим ребенком. И так далее
Я возила ее на своей машине, старенькой, с треснувшим зеркалом, которое я заклеила скотчем и так ездила второй год.
Я оплатила ей кондитерские курсы, она хотела печь торты на заказ, загорелась, купила формы, фартук с вишенками. А через полтора месяца бросила, формы так и стояли в коробке на антресолях. Когда Алле не хватило на первый взнос за квартиру, я собрала ей деньги. Алла взяла конверт, заглянула, кивнула:
– Спасибо, Вер.
На мой день рождения она не позвонила. Ни утром, ни вечером. Я ждала, конечно. Глупо было ждать, но я ждала. Проверяла телефон, хотя стыдно было перед самой собой. Потом убрала его в ящик стола.
Через неделю Алла позвонила как ни в чем не бывало, ей нужна была помощь с ремонтом.
– В ванной все отваливается, Юрка обещал и не сделал, ну ты же знаешь Юрку, руки из одного места, – говорила она знакомым голосом, просительным, немного детским.
Наверняка сидела, поджав ногу, и крутила сережку. Я не видела, но знала точно.
Я взяла отпуск и каждый день ездила ремонтировать Аллину ванную. Алла заходила иногда, стояла и комментировала:
– Вер, а вот тут вот, смотри, шов кривой. И вот тут… Переделать бы надо.
Обеда она ни разу мне не предложила. Ни чашки чая, ни бутерброда. Когда я работала, Алла разговаривала по телефону с подругой:
– Ну вот, Верка помогает… Да куда она денется, сестра все-таки…
Она думала, что я не слышу. Или ей было все равно.
В последний день ремонта я затирала швы. Руки тряслись от усталости, поясницу простреливало при каждом наклоне. Алла вошла, оглядела ванную комнату, провела пальцем по стене.
– Ну ничего, – сказала она. – Конечно, мастер бы лучше сделал. Но для бесплатного сойдет.
Для бесплатного… Я медленно выпрямилась и холодно сказала:
– Мне нужно ехать.
– Как ехать? А порог? Ты же обещала порог!
Я собрала инструменты, надела куртку. Алла стояла в коридоре, руки в боки, губы поджаты, как мама, когда сердилась. Только у мамы это было от усталости, а у Аллы – от возмущения, что ей чего-то не дали.
– Вера! Ты серьезно? Не доделала и бросаешь?
– Доделывай сама, – устало бросила я.
Я закрыла за собой дверь и спустилась во двор. Стоял октябрь, листья прилипли к асфальту, пахло мокрой землей и чуть-чуть выхлопом, кто-то прогревал машину. Я села в свою машину и положила руки на руль.
Алла позвонила. Я не брала трубку. Она написала, я не стала читать. Она позвонила еще раз, еще, еще. Потом мне позвонил Юрка:
– Вер, Алла переживает, может…
– Юра, нет, – отрезала я.
Он немного помолчал, а потом буркнул:
– Ну ладно, – и повесил трубку.
Сутки я не отвечала никому. Выключила телефон, задернула шторы, лежала на диване и думала о том, что мне тоже надо бы сделать ремонт, но все некогда, все для других…
А потом наступила зима, и все посыпалось.
Посыпалось разом. Сначала работа, контору закрыли, всех сократили, выходное пособие выплатили частями, а последнюю часть так и не отдали. Потом ноги, что-то с венами, ходить больно, но к врачу без полиса не попадешь, а полис привязан к работе, которой больше нет. Потом деньги кончились. Совсем.
Горячую воду отключили за неуплату, я кипятила воду в чайнике и разбавляла в тазу.
Света не звонила. Впрочем, я сама ей сказала не звонить. Но ведь она могла. Могла набрать, спросить: как ты? Живая? Но для Светы я перестала существовать в тот вечер, когда перестала быть удобной.
Алла знала, что меня сократили. Я сказала ей сама, коротко, по телефону. Она помолчала, а потом выдала:
– Ну ничего, ты справишься, ты сильная.
Ни одного звонка после этого. Ни одного «может, привезти продуктов». Ни одного «давай я посижу с тобой вечером». Ничего.
Я заложила мамино кольцо. Тоненькое, с голубым камешком, мама надевала его по праздникам, берегла, на ночь клала в шкатулку, обтянутую бархатной тряпочкой. Мне оно досталось от мамы. Алле – серьги, которые она давно потеряла и носила другие. А я кольцо хранила. В той же шкатулке, в той же тряпочке.
В ломбарде дали мало. Конечно, мало, кольцо старое, камень крошечный, оправа тонкая. Мужчина за стеклом повертел его, посмотрел в лупу, назвал цену. Я кивнула. Он выписал квитанцию.
Я сунула деньги в карман, вышла на улицу. Было холодно, снег мешался с дождем, под ногами хлюпало. Я дошла до магазина, купила гречку, масло, луковицу, пачку чая. Вышла, прижала пакет к груди, постояла.
Вот так, мам. Прости за кольцо.
Я нашла новое место работы через три недели, делопроизводство на полставки, далеко, с пересадкой, но хоть что-то. И там была женщина. Рита. Тихая, незаметная, всегда в сером или бежевом, с термосом зеленого чая. Мы сидели через стол. Она здоровалась утром, коротко, без лишних слов, уходила вечером так же тихо.
Однажды я нашла на своем столе пакет. Обычный белый пакет из продуктового. Внутри – два яблока, пачка печенья, банка тушенки. Я посмотрела по сторонам. Рита сидела за своим столом, смотрела в монитор и пила чай из своей чашки. Ничего не сказала.
Я убрала пакет в сумку. Тоже ничего не сказала. Это повторилось через неделю. И еще через неделю.
Пакеты были разные, иногда там лежали яблоки, морковь и картошка, иногда консервы, а один раз я нашла там банку меда, густого, темного, от которого пахло летом. В третьем пакете, на самом дне, лежала записка. Мелкий почерк, синяя ручка: «Не обижайся. Я просто так».
Я тогда не обижалась. Я тогда не могла ничего, ни обижаться, ни благодарить. Собирала себя по кусочкам, как ту плитку в Аллиной ванной, ровняла, подгоняла, затирала швы.
Только теперь я проделывала это с собой.
***
Прошел год. Я работала. Утром автобус, пересадка у кольцевой, потом еще пешком по слякоти. Подошва на левом сапоге прохудилась, стелька промокала, к вечеру носок был сырой, а менять некогда. После работы я ехала на подработку, снова чужие отчеты, чужие цифры на экране до рези в глазах…
Не помогал никто. Люди, ранее меня окружавшие, был не плохие, но меня не было в их картине мира без функции «спасательный круг». Вера без денег, Вера без работы, Вера с больными ногами – это какая-то другая Вера, неинтересная, бесполезная.
Я не жаловалась и понемногу вытянула. Оплатила долги за коммуналку. Починила кран, купила новые сапоги, простые, черные, но теплые, без дырки. Стала понемногу откладывать в конверт.
Потом я наконец позволила себе новое пальто. Синее, шерстяное, с большими пуговицами. Стояла перед зеркалом в магазине, смотрела на себя, похудевшую, с темными кругами под глазами, и подумала: вот. Вот так. Для себя.
Продавщица спросила:
– Берете?
Я кивнула.
Вышла в новом пальто на улицу. Мороз щипал щеки, снег скрипел, пахло Новым годом, хотя до праздника был еще целый месяц. Я шла домой, и впервые за долгое время у меня ничего не болело, ни поясница, ни ноги.
А потом позвонила Алла.
***
Голос был другой. Не капризный, не просительный, а сухой, сломанный, как ветка, на которую наступили.
– Вера, Юрка ушел. Совсем. К этой своей. Квартира на нем, он меня выставляет, мне некуда, через месяц выселят, у меня дети, Вера, ты слышишь?
Я слышала.
– Мне нужны деньги, – сказала Алла. – Много. На съем, на залог, на первый месяц. Вер, у меня ничего нет, мне не к кому больше обратиться, ты же моя сестра, ты же единственный человек…
Единственный человек… Я закрыла глаза.
Вспомнила тот конверт. Те мелкие купюры, которые я несла ей на первый взнос, отказавшись от отпуска, от сапог, от нормальной еды. Вспомнила «для бесплатного – сойдет». Вспомнила телефон, молчавший, когда у меня отключили горячую воду.
Вспомнила гречку без масла, ломбард с маминым кольцом, мокрую стельку в прохудившемся сапоге.
– Алла, – сказала я ровно. – Я не дам тебе денег.
Пауза. Длинная, тяжелая, как зимний вечер.
– Что? – переспросила она. – Вера, ты что? Ты серьезно? Меня выселяют, у меня дети…
– Я понимаю, – сказала я. – Но когда у меня отключили горячую воду, когда я продала мамино кольцо, чтобы купить еды, когда лежала с больными ногами… ты все знала. И не позвонила, не спросила, живая я или нет.
– Это другое! – взвизгнула Алла. – Это совсем другое! У меня дети!
– А у меня была жизнь, Алла. И я ее вытащила сама, без тебя, без Светы, без всех, кому я носила деньги в конвертах, кому клеила плитку в отпуске, кого кормила последними котлетами. Где вы все были? Где ты была?
– Мама бы так не поступила! – крикнула Алла. – Мама бы никогда!
– Мамы давно нет, Алла. А ее кольцо я сдала в ломбард, потому что мне не на что было купить крупу. Я тебе не мама. Я сестра, которая больше не будет тебя спасать.
Алла плакала. Громко, некрасиво, со всхлипами, как в детстве, когда ей не давали игрушку.
– Ты жестокая, – прошептала она. – Ты стала жестокой, Вера.
– Может быть, – ответила я. – Справляйся, Алла, как-нибудь сама. Как я справлялась.
Я нажала отбой, положила телефон на подоконник. Посмотрела на снег за окном, мелкий, частый, как будто кто-то распорол подушку.
Потом ночью мне приснилась мама. Она стояла на своей кухне в неизменном фартуке, с кольцом на руке. Смотрела. Ничего не говорила. Просто смотрела.
Я проснулась, лежала в темноте и слушала, как гудит холодильник. Полный холодильник, с маслом, с сыром, с нормальной едой, а не с гречкой на воде.
Я не заплакала. Просто стиснула зубы и перевернулась на другой бок.
***
Прошло полгода. Алла остановилась у свекрови, Юркина мать пустила ее из жалости к внукам. Со мной она не разговаривала, но я знала от общих знакомых, что она рассказывала всем, какая у нее бессердечная сестра, бросила в самый страшный момент, не помогла, хотя могла.
– Могла ведь, – говорила Алла, – она же работает, откладывает, у нее пальто новое, а мне на съем жилья не дала…
Новое пальто... Синее, шерстяное, с большими пуговицами. Первое за много лет, я не помнила, когда покупала себе вещь не на распродаже.
Света так и не позвонила. Ни разу. Я видела ее однажды в метро. Шелковый шарф, телефон у уха, смеется. Не заметила меня. Или заметила и отвернулась. Какая разница…
Рита по-прежнему сидела через стол. Тихая, в бежевом, с термосом. Пакеты больше не появлялись, я сама сказала ей однажды коротко:
– Спасибо, Рит, не надо больше, у меня все хорошо.
Она кивнула и ничего не спросила.
Однажды вечером я снова нашла записку на столе под клавиатурой. Тот же почерк, та же синяя ручка: «Ты молодец».
Я убрала записку в карман и улыбнулась.
Я теперь живу одна. Работаю, откладываю. Покупаю себе нормальную еду, ноги больше не болят, пролечилась. Никого не кормлю, никому не даю в долг, ни за кем не подбираю осколки. Иногда мне звонят знакомые и просят помочь:
– Вер, ты же всегда…
Я говорю «нет». Просто «нет», без объяснений. Кладу трубку.
А мама снится иногда. Стоит на кухне, смотрит. Молчит. Может, не одобряет. Может, просто смотрит. Я не знаю.
Знаю другое: когда я лежала на диване с больными ногами, без работы, без денег, с пустым холодильником, мама бы приехала. Мама бы привезла суп, подушку, лекарства. Мама бы сидела рядом, гладила по голове и говорила:
– Верка, потерпи чутка, прорвемся.
Но мамы давно нет, а те, кто остался, не приехали…
Вера отказала родной сестре, когда ту муж выселил из квартиры вместе с детьми. После всего, что она пережила, она имела на это право? Или ей следовало во что бы то ни стало спасти сестру? автор Даяна Мёд