– Ну надо же, Полинка, приехала! – Света стояла на моем крыльце в моем фартуке, с моим полотенцем через плечо. – А я тут блинчиков напекла, заходи скорее!
Калитка была нараспашку. На перилах сушилось мохнатое мужское полотенце, у двери стояли Ромкины стоптанные кроссовки, огромные, а на вешалке висела его же куртка такого размера, что в нее можно было завернуть двоих. Я поставила сумку на крыльцо, посмотрела на все это и медленно выдохнула.
Мы договаривались на пару недель. Света позвонила в сентябре, голос дрожал, сбивался: из съемной квартиры попросили, хозяйка продает, деваться некуда, можно я с Ромкой у тебя на даче перекантуюсь? Конечно, сказала я, конечно, приезжай. Сестра же.
С тех пор опали листья, по утрам лужи схватывались ледком, а в поселке уже топили печи. Осень перевалила за середину, потом и за вторую половину, а Света все жила на моей даче.
Дачу эту я покупала, откладывая с каждой получки, пока преподавала в колледже. Русский язык, литература, тетради до потолка, стопки сочинений по вечерам. Коллеги ездили в отпуск, а я нет, коллеги меняли мебель, а я нет, зато потихоньку, по рублику, скопила.
Участок, домик, разваливавшийся сарай. Потом сама, своими руками красила, шпаклевала, стелила полы, таскала ведра с землей для грядок. Каждое лето что-нибудь чинила, каждую осень утепляла. Мозоли не сходили с ладоней до декабря.
Света никогда таких мозолей не знала. Младшая, мамина «ягодка», бабушкина любимица. Жизнь у нее летела, как серпантин: то вверх с визгом, то в обрыв.
Первый муж не просыхал, второй срывался на крик, третий однажды утром просто ушел, прихватив Светины сережки с камушками и плазменный телевизор. После каждого брака оставались долги, которые Света отдавать не собиралась, и ощущение, что мир ей должен.
Работы у нее менялись, как перчатки, то продавцом, то администратором в салоне. То оканчивала какие-то курсы флористики, полгода клеила венки из сухоцветов, продавала на ярмарках, а потом бросала. Как бросала вообще все.
Ромка, Светин сын, сидел на моем диване, уткнувшись в телефон. Здоровый, широкоплечий парень, после университета ни дня не работавший. Он кивнул мне, не отрывая глаз от экрана, а потом потянулся за пивной банкой, которая стояла прямо на моей вышитой салфетке.
– Света, – сказала я негромко, – мы договаривались на пару недель. Листья уже облетели.
– Ой, Полинка, ну что ты сразу так? – зачастила она. – Я же ищу! Ты думаешь, легко найти подходящее жилье? Это же такие деньги, с ума сойти. А у Ромки сейчас сложный период, он в себе разбирается, ему нужно время…
Ромка «разбирался в себе» с тех пор, как получил диплом. Иногда уходил куда-то на ночь, возвращался к обеду, спал до вечера. Весь его «сложный период» состоял из телефона, дивана и пустой тары на полу.
– Мне нужен мой дом, Света, – повторила я. – Съезжайте до конца месяца. Пожалуйста.
– Понимаю, Поль, – вздохнула сестра. – Конечно… Мы тебе мешаем. Всегда мешали. Мама вечно говорила: не трогай Полину, Полина занята, Полине не до тебя…
Вранье. Мама говорила ровно обратное: Полюша, присмотри за Светочкой, ты же старшая. Я присматривала всю жизнь. Вытаскивала, одалживала, устраивала, прикрывала. Однажды даже забрала у Светы ключ от маминой квартиры, когда та, рассорившись со вторым мужем, вломилась к маме посреди ночи, без звонка.
Мама тогда сама попросила: Полюша, пусть ключик у тебя полежит, мне спокойнее. Так он и лежал у меня в шкатулке.
Я не стала спорить. Повторила, что до конца месяца. Света кивнула и тут же переключилась на блинчики.
Мать позвонила на следующий день.
– Полюша, – начала она тем голосом, от которого я с детства сжималась, – Светочка мне звонила. Плакала. Говорит, ты их выставляешь.
– Я попросила найти жилье, мама. Они живут у меня второй месяц.
– Но она же сестра тебе! Родная! Куда ей идти? А Ромочка еще мальчик совсем, ему опора нужна…
– Мама, Ромка здоровый мужик, который после диплома ни дня не работал.
Мать замолчала, а потом вполголоса сказала:
– Не думала я, что ты такая. Прав был отец, когда говорил, что ты себе на уме.
Я нажала отбой, села на табуретку в своей городской квартире, опустила голову. Отца приплела. Отца, который всю жизнь впахивал на заводе и никогда ни у кого ничего не просил.
Потом позвонила двоюродная сестра. Потом тетка. Потом мамина подруга. Все говорили одно: как же так, это ведь родная кровь, войди в положение, куда ей деваться. Словно Света обзвонила всех по списку и каждому объяснила, какая я бессердечная.
Я лежала в темноте, слушала, как за окном шумит ветер, и думала, может, правда я жадная? Может, правда черствая? Дача большая, места хватит, потерпи еще немного…
К утру я почти убедила себя потерпеть.
В субботу я поехала на дачу. Утро стояло хрустальное, холодное, воздух пах мерзлой землей и прелой листвой. Я шла от остановки по знакомой тропинке, мимо покосившегося забора Геннадьича, мимо рябины, на которой еще висели последние ягоды.
Геннадьич копался у себя во дворе, увидел меня, выпрямился.
– Полина, подожди-ка, – окликнул он. – Поговорить надо.
Мы стояли у его калитки, Геннадьич мял в руках рабочие перчатки, не решаясь начать. Потом все-таки сказал:
– Сестра твоя тут всем рассказывает, что ты ей дачу отдала. Насовсем. Говорит, дарственная оформлена. Мне, Петровне, Колычевым через дорогу…
Я стояла, слушала. Внутри медленно поднималось что-то тяжелое, горячее.
– А еще, Полина… Ты уж не серчай. Парень ее, Ромка, тут позавчера с компанией гулял. До ночи музыка, крики. Петровна хотела вызвать участкового, еле отговорил.
Я поблагодарила Геннадьича, прошла к своей калитке, толкнула ее и остановилась.
На моем участке рядом с домом валялись пустые бутылки. Пластиковый стул, который я покупала для веранды, лежал перевернутый на грядке, которую я каждую весну вскапывала, засаживала, поливала. Клумба у крыльца была затоптана.
В доме никого не оказалось. Света с Ромкой куда-то уехали, даже дверь не заперли. Я постояла на крыльце, посмотрела на все это безобразие, потом развернулась, заперла калитку и поехала обратно в город.
Вечером, уже дома, я нашла Светин пост в соцсети. Длинный, слезливый про родную сестру, которая «выбросила на улицу с ребенком», про черствость, про то, что не осталось в мире ничего святого. Под постом – десятки комментариев. Чужие люди, которые меня в глаза не видели, писали: «какой ужас», «как можно», «совести нет».
Одна женщина написала: «Бог все видит, воздастся ей». Имелось в виду, воздастся мне.
Я набрала Свету.
– Света, ты зачем рассказываешь людям, что я тебе дачу отдала?
– А что такого? – голос у нее был наглый, веселый. – Ты же сама сказала – живи. Вот я и живу.
– Я сказала – на пару недель. Если ты не уедешь сама, я приеду, соберу твои вещи и оставлю их на крыльце.
– Ну и давай, – фыркнула Света. – Давай, Полинка. Собирай. Посмотрим, как ты будешь перед соседями объяснять, почему сестру родную на мороз выставила.
Я положила трубку. Руки мелко подрагивали, пришлось сжать кружку обеими ладонями, чтобы унять дрожь. За окном было тихо, только ветка рябины царапала по стеклу. Тихо и пусто.
А на следующий день мне переслали еще один Светин пост. На этот раз с фотографией моей дачи, моего крыльца, моей вывески «Полянка», которую я сама выпиливала из фанеры и красила.
Подпись гласила: «Наш новый дом. Спасибо сестре за доброту!»
Две недели я собиралась с духом.
По ночам ворочалась, представляла, как Света рыдает на морозе с сумками, как Ромка мерзнет, как мать звонит и плачет. Потом вспоминала затоптанную клумбу, пост про «наш новый дом», наглый Светин смех в трубке. И снова ворочалась.
На дачу я приехала в субботу рано утром, когда по траве лежал иней, а дыхание повисало облачком.
На веранде стояла чужая спортивная сумка, рядом с ней – еще одна, незнакомая. На полу валялись грязные ботинки, штуки четыре, все разных размеров. Запах внутри дома ударил сразу: кислое пиво, табак, что-то затхлое. На кухне – гора посуды в раковине, тарелки с присохшими остатками еды, на столе пепельница, полная окурков. Скатерть, мамина еще, с вышивкой по краю, была прожжена в двух местах.
Я прошла в комнату. На стене, где висела фотография отца в рамке, торчал голый гвоздь. Фотографию я нашла за диваном, стекло треснуло, уголок рамки отломан. На гвозде болтался шнур зарядки для телефона.
На моей кровати лежало чужое одеяло. На моей тумбочке – пустая бутылка и огрызок яблока. На подоконнике кто-то оставил окурок, и краска вздулась темным пятном.
Ни Светы, ни Ромки не было. Я набрала сестру, потом племянника. Никто не ответил.
Я опустилась на край дивана посреди этого разгрома. Медленно провела пальцем по прожженной скатерти, по дырке с оплавленными краями. Мамина скатерть. Мама подарила мне ее на новоселье, когда я купила эту дачу. Тогда мама еще гордилась мной.
Внутри стало тихо. Не зло, не обидно, а просто тихо. Как будто лопнула какая-то струна, которая все это время натягивалась, натягивалась, и вот – тишина.
Я встала, сняла платок, повязала его обратно потуже. Потом открыла шкаф, достала пакеты. И начала собирать Светины вещи.
Собирала аккуратно, складывала. Светино платье с цветочным принтом. Светин халат, розовый, с кружевом. Ромкины штаны, футболки, носки. Кроссовки. Куртку. Зарядку с гвоздя. Косметичку из ванной. Все сложила в сумки, вынесла на крыльцо, поставила ровно у двери.
Потом позвонила слесарю из поселка. Он пришел через полчаса, сменил замок на входной двери. Я заплатила, поблагодарила, заперла дом новым ключом.
Геннадьич смотрел через забор, молчал. Потом кивнул мне, я кивнула в ответ.
Я отправила Свете голосовое: «Вещи ваши на крыльце. Забери сегодня. Замок я поменяла».
Света перезвонила через минуту.
– Полька! – голос был совсем другой, никаких слез, жесткий, звонкий. – Ты вообще? Куда нам деться?! Я матери позвоню!
– Звони.
Не прошло и часа, как на экране высветилось «Мама». Я сняла трубку, в ее голосе сразу зазвучали слезы.
– Полюша, ну что же ты делаешь? Светочка говорит…
– Мама, – я перебила спокойно, – Светочка твоя сказала соседям, что я подарила ей дачу. Она выложила фотографию моего дома с подписью «наш новый дом». Ее сын устроил вечеринку, прожег твою скатерть с вышивкой, ту, что ты мне дарила. Фотографию папы сорвали со стены, она лежала за диваном с треснувшим стеклом. Мама, ты слышишь?
Мать молчала.
– Мама, если тебе так жалко Свету, возьми ее к себе. У тебя же трешка, места полно. А?
– Ну… Полюша… Ты же знаешь, у меня давление, мне покой нужен…
– Вот и мне нужен покой. На моей даче. На которую я заработала сама.
– Пусть хотя бы переночует… Ключ-то от моей квартиры у тебя, отдай ей, она хоть…
И тут я сказала то, за что, может быть, мне потом не раз становилось неловко.
– Нет, мама. Ключ я не отдам.
– Как это не отдашь? Это мой ключ!
– Мама, если я отдам ключ Свете, через неделю она будет жить у тебя. А через месяц ты будешь спать на кухне, а Ромка займет твою спальню. Ты сама попросила меня хранить этот ключ, потому что боялась, что Света вломится. Помнишь? После той ночи, когда она заявилась без предупреждения.
Мать дышала в трубку, тяжело, с присвистом.
– Я тебя защищаю, мама. Хотя ты этого не видишь.
– Ты не защищаешь, – сказала мать шепотом. – Ты решаешь за меня.
И она повесила трубку.
Я стояла одна на крыльце с телефоном в руке. Иней таял на перилах, капал на доски. Где-то у Геннадьича скрипнула калитка. Пахло дымом и мерзлой землей.
Телефон молчал. Все замолчали: и Света, и мать, и двоюродная сестра, и тетки, и мамины подруги. Как отрезало. Я зашла в дом, заперла за собой дверь, включила чайник. Достала из-за дивана фотографию отца, вытерла стекло, несмотря на трещину, поставила на полку.
Отец смотрел на меня с фотографии, серьезный, в рабочей куртке, с руками, похожими на мои, сухими, с короткими ногтями. Он бы понял, подумала я. Он всегда все понимал молча.
Зима прошла. Снег сошел, потянуло сыростью и ожиданием тепла. На рябине у забора набухли почки.
Света нашла угол у какой-то подруги. Жила там до сих пор, перебиваясь случайными подработками. Знакомым рассказывала, что я «выкинула ее на мороз». История обросла подробностями, которых не было: то я якобы бросила ее вещи в грязь, то вызвала полицию, то кричала на Ромку. Ничего этого не случилось, но Свете было все равно, ей нужна была роль жертвы, она в ней купалась.
Ромка неожиданно для всех устроился на склад, снял комнату в общежитии при фирме. Светке не помогал, то ли не мог, то ли не хотел. Впрочем, она его и не просила.
Мать со мной разговаривала, но коротко, сухо. Звонила по воскресеньям, спрашивала про здоровье, про давление. Ни разу не упомянула ни дачу, ни Свету. Ключ обратно не попросила, Свету к себе так и не позвала.
Я живу на даче. Весной снова вскопаю грядки, поправлю забор, покрашу крыльцо. Фотография отца стоит на полке, стекло треснувшее, но выбрасывать рамку я не стала, она еще держит. Скатерть мамину я зашила, грубовато вышло, не так ровно, как мамина вышивка, но дырок больше нет.
Со Светой я не разговариваю. Иногда по вечерам, когда дом остывает, а за окном темнеет рано, я думаю, а если бы я тогда отдала ключ? Может, мать впустила бы Свету на пару дней, и та правда нашла бы что-нибудь, встала бы на ноги.
А может, и нет. Может, сейчас мать жила бы на кухне, а Ромка спал в ее спальне.
Я не знаю.
Я знаю только, что Света до сих пор без своего угла, мать до сих пор молчит, а ключ от ее квартиры до сих пор лежит у меня в шкатулке.
Полина не просто выставила сестру, она забрала ключ от маминой квартиры, решив за мать, что Свету туда пускать нельзя. Она защитила маму от Светы или перешла черту, отняв у взрослого человека право самому решать, кого впускать в свой дом?