В субботу утром солнце встало над хутором Веселый Берег багровым шаром. Оно обещало знойный, сухой день — идеальный для того, чтобы довершить начатое накануне: досушить последние валки и сметать душистые копны в стога.
Глава семейства, Иван Мельников, высокий, жилистый мужчина пятидесяти пяти лет с ладонями, похожими на наждачную бумагу, вышел на крыльцо еще в пять утра.
Он прищурился, понюхал воздух и довольно крякнул. Грибного запаха прели не было. Значит, ночная роса испарится быстро.
— Подъем, орлы! — гаркнул он в сторону дома. — Сено ждать не будет. Горит день!
Из дома выпорхнула его жена, Галина Петровна. Полноватая, с вечно поджатыми губами и взглядом контролера на таможне.
Она держала в руках графин с холодным компотом и каравай хлеба, замотанный в чистое полотенце.
— Ваня, ты бы хоть кофе выпил, — проворчала она, хотя сама была уже одета в старую, выцветшую спецовку и резиновые сапоги. — А где эта… — Галина Петровна выразительно посмотрела на дверь, за которой спали молодые.
Иван тяжело вздохнул. Молодые жили здесь же, в пристройке. Сын, Сергей, пошел в отца: работящий, немногословный, но с характером.
Жена его, Лена, хрупкая девушка с большими серыми глазами и тихим голосом, за два года замужества так и не смогла найти общий язык со свекровью.
Галина считала ее «белоручкой» и «городской штучкой», хотя Лена родом была из райцентра, где тоже знали, с какой стороны у вил зубы.
В семь утра, когда тень от дома еще лежала на огороде, Сергей вышел на кухню один. Лицо у него было бледное, под глазами залегли синие тени.
— Пап, — голос его сел. — Ленка слегла. Температура под сорок, всю ночь трясло. Я ее к фельдшеру свозил вечером, вы уже спали, — ангина гнойная.
На кухне воцарилась тишина. Галина Петровна, которая как раз вошла с миской помидоров, замерла. Брови ее поползли вверх, а потом резко сошлись на переносице.
— То есть как это — слегла? — голос свекрови стал тонким и скрипучим. — А сено?
— Мам, ну человек заболел, — устало сказал Сергей. — Она не нарочно. Всю ночь кашляла, я сам глаз не сомкнул.
— Я не спорю, болячка — дело не сахарное, — Галина Петровна с грохотом поставила миску на стол. — Но кто будет сено ворошить? Нас четверо было, теперь трое. А фронт работ, Серёжа, не уменьшился.
— Галь, хватит, — резко сказал Иван. — Не ной. Лена — девочка молодая, организм слабый. Заболела — значит, пусть лечится. Справимся сами.
— Сами? — Галина всплеснула руками. — Нет уж, Сергей, ты жену свою воспитывай. Нечего было вчера на речку бегать купаться, вот и простудилась!
Сергей сжал кулаки.
— Она не купалась, а убиралась в доме, а потом ветром на сквозняке продуло. Перестань, мать.
— Перестань? — глаза Галины Петровны заблестели. — Это я-то перестань? Я ради этого двора горбачусь с утра до ночи, а мне тут указывают!
— Прекратили базар! — рявкнул Иван так, что за окном испуганно залаяла собака. — Серега, идешь со мной. Мать, ты с нами, если не хочешь, сиди дома.
Галина обиженно замолчала, но в кухню, натягивая на ходу платок, вышла. Лена осталась лежать в душной комнате.
Она слышала каждое слово сквозь тонкую стену из досок. Слышала про «речку», про «воспитывай» и про «белоручку».
Слезы катились по горячим щекам, но сил плакать даже не было — горло резало так, будто туда насыпали битого стекла.
День в субботу прошел в бешеном, изнуряющем ритме. Втроем они вышли в поле.
Сено было скошено на прошлой неделе и лежало в длинных, уже почти сухих валках.
Задача была простой: сгрести его граблями-ворошилками, собрать в копны и, если успеют, начать метать стог.
Однако работа без четвертого человека превратилась в каторгу. К трем часам дня солнце превратилось в раскаленную сковороду.
Сергей работал молча, с каменным лицом. Он думал о Лене, о том, как она там одна, как глотает горькие таблетки.
Иван кряхтел, вытирал пот рукавом и поглядывал на горизонт. Галина Петровна, несмотря на свою прыть, к вечеру начала сдавать — спина ныла так, что она то и дело выпрямлялась и, придерживая поясницу, шипела сквозь зубы.
— Проклятое сено, — бормотала она. — Говорила я ему, женись на своей, на местной, доярке какой. Нет, припер из города эту… царевну несмеяну.
Она знала, что Сергей слышит ее, и ей было все равно. К семи вечера, когда солнце уже начало клониться к лесу, они сделали только половину. Усталость была чудовищной.
— Пап, надо передохнуть, — сказал Сергей, бросая вилы в траву.
— Отдыхать?! — взвилась Галина. — До ночи работы еще!
Сергей посмотрел на мать. В его взгляде было столько усталости и боли, что Галина на секунду смешалась.
Однако через два часа стало темно, и родственникам пришлось все равно возвращаться домой.
В воскресенье, около четырех утра, Сергею приснился кошмар: будто он тонет в молоке.
Мужчина проснулся от того, что на лоб упала холодная капля. В комнате пахло озоном и пылью.
Сергей выглянул в открытое окно и похолодел. С запада, закрывая звезды, ползла туча, черная, с рваными фиолетовыми краями.
Молнии били в землю так часто, что казалось, будто кто-то включил и выключает гигантский свет.
Он вылетел на крыльцо босиком. Отец уже стоял там, глядя в небо, и курил. Рука с сигаретой дрожала.
— Не успели, сын, — сказал Иван глухо. — Не успели. Все.
— Может, пронесет? — с надеждой спросил Сергей, хотя сам понимал, что нет.
В ответ небо раскололось пополам. Удар грома был таким, что задребезжали стекла в доме.
И тут же, словно кто-то опрокинул гигантское ведро, на землю обрушился ливень. Вода хлестала косо, заливая крыльцо, забиваясь в щели.
— Сено, — прошептал Сергей. — Там же сено.
— Теперь уже никакого сена нет, — Иван раздавил окурок пальцами. — Сгниет все, что не успели собрать. Будем зимой корову продавать.
В семь утра ливень перешел в мелкий, но нудный дождь. Трава поникла, воздух стал тяжелым. Галина Петровна вышла на крыльцо.
— Вы что же, — сказала она тихо — вы что же это, а? Мне теперь корову, Зорьку, куда? Продавать? Это из-за кого? Из-за нее! — Галина Петровна развернулась и побежала к пристройке.
Она влетела в комнату, где Лена, бледная, с горящими от температуры глазами, пыталась сесть на кровати. Сергей загородил жену собой.
— Вон! — закричала Галина Петровна. — Вон из моего дома! Из-за твоей болячки корова без сена останется! Ты специально, да? На зло? Заболела в самый нужный день!
— Мама! — закричал Сергей.
— Не мать я тебе, если ты эту... — Галина не подбирала слов. — Соплячку! Гордячку! Лежит тут, принцесса на горошине, а мы должны страдать?
Лена смотрела на свекровь расширенными глазами. Она хотела сказать: «Я не виновата, что заболела. Я хотела работать, я даже встать не могла».
Но из горла вырвался только хриплый кашель. Иван вошел следом. Он был бледен и страшен.
— Галина, замолчи! — голос его прозвучал как удар плети.
— Не замолчу! — Галина истерично взмахнула руками. — Тридцать лет я на тебя, на этот проклятый хутор, на скотину эту... И ради чего? Ради того, чтобы какая-то ленивая дрянь разрушила все за один день?
Сергей шагнул к матери. Его трясло.
— Ты слышишь себя? — спросил он тихо. — Ты говоришь о человеке, у которого гнойная ангина. Температура за сорок. Врач сказал — постельный режим. Ты предлагаешь, чтобы она с вилами в поле стояла? Чтобы упала и умерла? Тебе мало сена? Тебе еще и смерть снохи надо?
Галина на секунду замерла.
— Умрет — перекрестимся, — выплюнула она. — Зато сено бы убрали.
Ее слова повисли в воздухе. Даже Иван, видавший всякое, замер с открытым ртом. Сергей побелел. Лена тихо всхлипнула и отвернулась к стене.
— Собирай вещи, Лена, — сказал мужчина, не глядя на мать. — Мы уезжаем.
— Куда? — опомнилась Галина.
— Мы уезжаем, — повторил Сергей. — В город, к теще. А ты... ты оставайся со своим сеном гнилым, проклятым сеном, которое ты любишь больше живых людей.
Иван молчал. Он смотрел на жену и, кажется, впервые за тридцать лет видел ее настоящую.
Перед ним стояла старая, злая женщина, готовая растерзать больного ребенка из-за травы.
— Галь, — сказал он наконец. — Ты перешла черту.
Мужчина вышел, хлопнув дверью. Через час, под все еще моросившим дождем, старая "Нива" Сергея отъехала от ворот.
Лена, закутанная в одеяло, сидела на заднем сиденье. Свекровь не вышла прощаться.
Она стояла у окна в кухне и смотрела, как машина исчезает за поворотом. Иван стоял на крыльце, прикуривая одну сигарету от другой.
Он не махал им рукой, а просто смотрел в сторону мокрого поля. Галина Петровна осталась одна в пустом доме.
Она прошла на кухню, машинально переставила чашку, потом села на табурет. Тишина давила на уши. Только дождь барабанил по подоконнику.
Она хотела заплакать, но слез не было. Было только пустое, жгучее чувство собственной правоты.
Она вспомнила, как Лена в прошлом году связала ей теплые носки на зиму. Как тихо, без слов, помыла кухню, когда у Галины разболелась спина. Как улыбалась на свадьбе, такая светлая, и говорила: "Мама, я буду вам хорошей дочкой".
"Я же только за сено, — прошептала Галина в пустоту. — Я же не со зла".
Но никто ей не ответил. Только дождь лил теперь по-настоящему, без остановки, заливая хутор, поле и дорогу, по которой уехал сын.
Сергей вёл машину молча. Он думал о том, что сено — это всего лишь трава. Трава высохнет, сгниет, вырастет новая.
А слова, сказанные в воскресенье утром, останутся навсегда. И ничего уже не исправить.
Сергей нажал на газ, и "Нива" зарычала, пробиваясь сквозь пелену дождя в сторону города.
А на хуторе Веселый Берег воцарилась осень. Хотя на календаре было только начало июля.