Он стоял в стороне
Отец Николай освящал куличи уже минут сорок, и конца очереди видно не было. Апрельское солнце припекало не по-пасхальному щедро, народ переминался с ноги на ногу, кто-то смеялся, кто-то переговаривался через чужие корзинки. Праздник. И вот тут-то я его увидела.
Мальчик стоял в стороне от всей этой праздничной толчеи – у старой яблони, которая каждую весну зацветала раньше всех и каждое лето обламывалась под собственным урожаем. Не в очереди. Просто стоял и смотрел, как батюшка кропит куличи, как плещет святая вода на полотенца и фольгу, на румяные бока и сахарную глазурь. Подбородок у мальчика был чуть задран – не надменно, а так, как задирают подбородок, когда хотят, чтобы не было видно, что волнуешься.
В руках он держал полиэтиленовый пакет с синей полосой. Я пригляделась. Сквозь тонкий целлофан угадывались округлые контуры – сушки. Просто сушки из ближайшего магазина.
Я стояла в очереди с двумя своими куличами – испекла, как всегда, два, хотя давно уже незачем. Три года один. Привычка оказалась сильнее здравого смысла. Достала с утра форму, замесила тесто, и только когда поставила оба кулича в духовку, поняла, что делаю это снова. Ничего. Второй отдам Зинаиде Петровне с третьего этажа. Или ещё кому-нибудь найдётся.
Мальчик не уходил. Он смотрел на очередь с тем особым выражением, которое я хорошо знала за тридцать лет работы в школе. Это не зависть. Не обида. Это когда ребёнок точно понимает, что всё правильно – он стоит здесь, а не там, – но при этом ему очень хочется туда. И он не просит. Никогда не просит.
Таких детей я умела видеть сразу. Издалека.
Я передала свою корзинку женщине позади себя – «подержите минуточку, пожалуйста» – и пошла к яблоне.
Он заметил меня раньше, чем я подошла, и сделал маленький шаг назад. Плечо с куртки на вырост съехало ниже. Я остановилась на расстоянии трёх шагов – не близко, чтобы не напугать, – и просто сказала:
– Давно стоишь?
– Нет, – сказал он. Голос спокойный, ровный. Лет девяти.
– Ждёшь кого-нибудь?
Он немного подумал. Честный ребёнок – не соврал.
– Нет.
– А освятить пришёл?
Пауза. Потом коротко, с достоинством:
– Да.
Я посмотрела на пакет в его руках. Он перехватил взгляд и поднял пакет чуть выше, как будто предъявляя. Сушки. Просто сушки.
– Тоже хлеб, – сказал он.
Я не улыбнулась. Я просто кивнула – серьёзно, как он того заслуживал.
– Тоже хлеб, – согласилась я. – Как тебя зовут?
– Митя.
– А я – Светлана Ивановна. Пойдём в очередь, Митя. Вместе быстрее.
Он не отказался. Пошёл рядом, пакет по-прежнему зажат двумя руками у живота. В очереди на нас посмотрели, но мальчик глядел прямо перед собой, и я глядела прямо перед собой, и больше никто ничего не сказал.
Пока мы ждали, я узнала главное. Не сразу – он отвечал коротко, с паузами, отмеряя слова.
Мама работала ночью. Легла домой в полшестого утра. Сейчас спит. Будить он её не стал.
– Правильно сделал, – сказала я.
– Мама хотела прийти, – сказал он. Без упрёка. Просто объяснял. – Она вчера говорила. Но она очень устала.
– Она медсестра?
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.
– Да. В больнице. Вы откуда знаете?
– По усталости узнаю. Тридцать лет учителем – научишься.
Он принял это как исчерпывающее объяснение и снова уставился вперёд. Очередь двигалась медленно. Рядом с нами женщина держала корзину с куличом, украшенным кондитерскими цветами, – розовые, жёлтые, синие. Я думала, что Митя смотрит на эту корзину, но когда покосилась, увидела, что он смотрит на батюшку. На то, как тот кропит и читает молитву. Смотрел внимательно, будто запоминал.
– Вы каждый год приходите? – спросил он неожиданно.
– Каждый год. Тридцать лет здесь живу.
– А раньше с мужем?
Я не сразу ответила. Потом сказала просто:
– Раньше с мужем. Три года уже одна.
– Умер?
– Умер.
Он кивнул – медленно, серьёзно, как кивают, когда слова бессмысленны, но молчать тоже нельзя.
– Мой папа не умер, – сказал он. – Он просто ушёл.
– Понятно.
– Давно, – добавил он. – Я не помню.
Я промолчала. Очередь наконец двинулась быстрее, мы дошли до батюшки, и отец Николай окропил и мои куличи, и Митин пакет с сушками – одинаково, без разницы, с одной и той же молитвой. Митя смотрел, не отрываясь.
Потом мы отошли в сторону. Я взяла свою корзину обратно у терпеливой соседки – «спасибо большое, храни вас Бог» – и оглянулась на Митю.
Он стоял и смотрел на свой пакет. Подбородок уже не был задран.
– Митя, – сказала я. – Ты завтракал?
– Нет.
– Пойдём ко мне. Я недалеко живу.
Он поднял взгляд.
– Мама не знает, где я.
– Позвони ей.
– Она спит.
– Ну тогда напиши. Разбудить не разбудит, а проснётся – прочитает.
Он подумал. Потом достал из кармана телефон – старенький, потёртый – и написал. Коротко, я видела только краем глаза: «Мам, я у соседки, ем. Митя». И убрал телефон обратно.
– Пойдём, – сказал он.
Мы шли через двор, и я несла корзину, и он нёс свой пакет, и апрельское солнце светило нам в спины. Митя шёл чуть позади – то ли из вежливости, то ли присматривался. Потом нагнал и пошёл рядом.
– У вас дети есть? – спросил он.
– Сын. Артём. Живёт в Екатеринбурге.
– Далеко.
– Далеко, – согласилась я.
– Он приедет на Пасху?
– Нет, у него работа. Приедет летом.
Митя кивнул, как будто это было вполне нормально. Ему, наверное, и было нормально – он привык, что взрослые уходят по своим делам.
– А почему вы испекли два кулича? – спросил он. Внимательный был мальчик. Заметил.
– Привычка. Всегда пекла два. Один для нас с мужем, один для гостей или соседей.
– И сейчас для соседей?
– Сейчас – не знаю ещё. Посмотрим.
Он снова замолчал. Мы вошли в подъезд, поднялись на четвёртый этаж, я открыла дверь. Митя остановился на пороге и внимательно посмотрел в прихожую.
Прихожая у меня – это отдельная история. Всю жизнь я фотографировала свои классы. Каждый год, осенью и в конце учебного года. За тридцать лет фотографий скопилось много, и я их все повесила – рамка за рамкой, ряд за рядом. На нашей с Павлом стене помещалось ровно двадцать восемь рамок плюс несколько семейных снимков посередине. Ученики смотрели на меня с этой стены – первоклашки, третьеклашки, пятые классы тех лет, когда я вела ещё и русский.
Митя посмотрел на стену и присвистнул – тихо, непроизвольно.
– Это всё ваши ученики?
– Все мои.
– Много.
– Тридцать лет, – сказала я. – Проходи, не стой.
Он прошёл. Снял кроссовки аккуратно, поставил под вешалку. Курточку повесил сам, без подсказки. Пакет с сушками поставил на тумбочку и посмотрел на меня – можно ли.
– Можно, – сказала я. – Сейчас руки мыть и за стол.
Я накрыла пасхальный стол – быстро, не торжественно, как накрывают для своих. Кулич, крашеные яйца, творожную пасху, которую делала по маминому рецепту уже двадцать лет. Нарезала сыр и ветчину. Поставила чайник. А потом взяла Митин пакет, достала оттуда сушки и положила их в плетёную хлебницу.
Митя смотрел на это молча.
– Они освящённые, – сказала я. – На пасхальном столе самое место.
Он сел. Я разлила чай. Мы помолчали секунду, как молчат перед едой, когда слова были бы лишними, – и принялись завтракать.
Митя ел аккуратно. Не торопился, не набрасывался, хотя, видно, был голоден. Взял кусок кулича – один, небольшой. Взял яйцо. Взял сушку из хлебницы – и посмотрел на меня почти незаметно, как смотрят, когда не хотят, чтобы заметили, что смотрят.
– Они вкусные, – сказал он про сушки.
– Я знаю, – сказала я. – Люблю сушки.
И это было правдой.
Мы разговорились. Это всегда так бывает – сначала молчание за едой, потом слово, потом другое. Митя учился в третьем классе, не в нашей школе – в соседней. Любил математику. Не любил рисование – «не умею». Весной они с классом ездили куда-то за город, и там был пруд, и Митя увидел цаплю. Он рассказывал про цаплю долго и точно – как стояла, как смотрела на воду, как ждала рыбу. Я слушала и думала, что он хорошо умеет замечать.
– А мама знает про цаплю? – спросила я.
– Знает. Я ей фотку показал.
– Она обрадовалась?
– Да. Она сказала, что тоже видела цаплю, когда маленькая была. На каком-то озере. Но это давно.
Мама работала ночами, и мама видела цаплю когда-то давно. Я знала этот тип усталости – когда прошлое кажется другой жизнью, потому что между ним и сейчас стоит столько ночных смен, что уже не сосчитать.
– Как маму зовут? – спросила я.
– Ксения. Ксения Сергеевна. – Он добавил отчество автоматически, как добавляют, когда взрослый спрашивает.
– Ксения Сергеевна, – повторила я. – Она давно здесь живёт?
– Года три. Мы раньше в другом районе жили. Потом переехали.
Я кивнула. Налила ему ещё чаю. Он взял ещё одну сушку – уже без взгляда в мою сторону.
Потом мы убрали со стола. Митя сам потянулся за тарелками – я не просила. Вымыл свою чашку и поставил на сушилку. Я смотрела на него и думала, что мама хорошо его воспитала. Что мама, наверное, очень устаёт, и при этом находит время объяснять, что после еды моют посуду, а на чужой порог входят без обуви.
– Можно я посмотрю на ваши фотографии? – спросил он из прихожей.
– Смотри.
Я вышла следом. Он стоял перед стеной и рассматривал рамку за рамкой – медленно, слева направо. Серьёзный маленький человек с подбородком, который уже не был задран.
– Вот это когда? – Он показал на один из снимков.
Я подошла. Пятый «б», осень две тысячи одиннадцатого. Двадцать три ребёнка, все в школьной форме, я в белой блузке – «немного за сорок» было мне тогда. Этот класс я любила особенно. Трудный был год.
– Пятнадцать лет назад, – сказала я. – Это пятый класс.
– Вон та девочка смешная, – сказал Митя. Ткнул пальцем. – С такими вот косичками.
Я посмотрела туда, куда он показывал. Второй ряд, крайняя слева. Тонкая девочка с двумя неровными косичками, заплетёнными, видно, в спешке. Смотрит в объектив серьёзно, чуть исподлобья.
– Ксения её звали, – сказала я.
Не думала ничего особенного. Просто вспомнила – эта девочка так и звалась. Ксения Берёзкина.
Митя посмотрел на меня. Потом снова на фотографию.
– Берёзкина? – сказал он. Очень тихо.
– Берёзкина. А что?
И вот тут в прихожей стало очень тихо.
Митя смотрел на фотографию. Я смотрела на Митю. Что-то происходило, я это чувствовала, но ещё не понимала – что.
– Мою маму раньше звали Берёзкина, – сказал Митя. Медленно. – До замужества.
Я посмотрела на девочку с косичками. На тонкое серьёзное лицо, чуть исподлобья. Потом вспомнила тёмные короткие волосы, примятые с подушки, синеву под глазами, кроссовки с потёртыми носами. И что-то сдвинулось – как сдвигается картинка, когда вдруг понимаешь, что видишь не одно, а другое.
– Митя, – сказала я. – Сколько лет маме?
– Двадцать семь. В июле будет двадцать восемь.
Двадцать семь. Значит, в две тысячи одиннадцатом ей было двенадцать. Я почувствовала, что у меня немного кружится голова. Не плохо – просто странно. Так бывает, когда мир вдруг оказывается намного теснее, чем ты думал.
– Ксения Сергеевна Рогова, в девичестве Берёзкина, – сказал я медленно. – Медсестра реанимации. И ты – Митя Рогов. Девяти лет.
Митя смотрел на меня и молчал.
– Твоя мама, – сказала я, – когда ей было двенадцать лет, три года училась у меня в классе. В этой школе за углом. С третьего по пятый.
Тишина в прихожей была полной. Только часы тикали на кухне.
– Вы её учительница? – сказал Митя.
– Была, – сказала я. – Пятнадцать лет назад.
Митя ещё раз посмотрел на фотографию. На девочку с косичками.
– Она у вас хорошо училась?
– Хорошо.
– А косички у неё были кривые, – сказал он. Как будто это было самое важное.
Я засмеялась. Неожиданно для себя – просто взяло и вырвалось.
– Кривые, – согласилась я. – Она сама заплетала. Каждое утро.
Звонок в дверь был резким и коротким. Потом ещё раз. И ещё – уже не коротким, а долгим, тревожным.
Митя подскочил.
– Это мама! – сказал он и кинулся к двери.
Я пошла следом.
Он открыл сам, и на пороге стояла она – в куртке, застёгнутой на две пуговицы из пяти, в кроссовках на двойном узле, с тёмными волосами, примятыми с подушки. Под глазами желтовато-синие тени. Смотрела на сына с таким лицом, каким смотрят матери, когда испугались по-настоящему.
– Митя. – Голос ровный, но руки, которыми она взяла его за плечи, были не ровными. – Ты почему трубку не берёшь? Я уже двадцать раз звонила, потом прочитала сообщение, побежала к церкви, там сказали – ушёл с женщиной в пальто, я уже не знаю что думать...
– Мам, всё нормально. – Митя смотрел на неё спокойно. – Я написал же.
– «Ем у соседки» – это ты написал, а соседку ту я не знаю никакую, у нас соседи – Антон Михайлович с третьего этажа, и он не женщина...
– Мам, – сказал Митя. – Посмотри на неё.
Она наконец подняла взгляд.
Я стояла в шаге от двери. В чёрном пальто с бордовым шарфом – я так и не сняла его, только куртку повесила, а шарф оставила. Смотрела на неё и думала, что пятнадцать лет – это очень много. Она выросла. Из двенадцатилетней девочки с кривыми косичками в двадцатисемилетнюю женщину с ночными сменами и маленьким серьёзным сыном. И при этом что-то осталось то же самое – в том, как она держала голову, в том, как смотрела – чуть исподлобья.
Она смотрела на меня. Долго. И я видела, как что-то меняется в её лице – сначала недоумение, потом что-то похожее на узнавание, потом ещё раз недоумение, потому что быть такого не могло.
– Посмотри в прихожей, – сказал Митя. – Там фотографии.
Она посмотрела за мою спину – на стену с рамками. Я отступила, чтобы не загораживать.
Ксения переступила порог. Медленно прошла в прихожую. Остановилась перед стеной и начала смотреть. Я не торопила.
Она нашла нужную рамку быстро – пятый «б», осень две тысячи одиннадцатого. Постояла.
– Это я, – сказала она. Очень тихо.
– Это ты, – сказала я.
– Второй ряд, крайняя слева.
– Ты всегда просила стать крайней. Говорила, что в середине давят.
Она обернулась. Смотрела на меня – и я видела, что она пытается совместить это: женщину в прихожей с фотографией на стене, пятнадцать лет, девочку с косичками и всё, что было между тем апрелем и этим.
– Светлана Ивановна, – сказала она. Не спрашивала. Просто называла вслух.
– Ксения, – сказала я.
И она заплакала.
Не громко. Без причитаний. Просто слёзы потекли, и она их не вытирала – стояла и плакала, как плачут, когда долго держались и вдруг что-то отпустило. Митя смотрел на маму с серьёзным лицом – он, видно, уже видел, как она плачет, и знал, что сейчас ему ничего не надо делать.
Я взяла её за руку. Широкой ладонью – привычным жестом, которым успокаивала детей тридцать лет.
– Тихо, – сказала я. – Всё хорошо. Тихо.
Она кивала и плакала, и постепенно успокаивалась. Митя сходил на кухню, принёс стакан воды – сам, без просьбы. Она взяла, выпила, провела ладонью по лицу.
– Простите, – сказала она.
– Не за что.
– Я просто... – Она остановилась. – Я не ожидала.
– Я тоже.
Мы прошли на кухню. Я налила чай – ей тоже. Она сидела напротив меня и смотрела, как Митя ест остатки пасхи. Пила чай маленькими глотками.
– Вы здесь всё время жили? – спросила она.
– Всегда. Тридцать лет на одном месте.
– А я переехала три года назад. Случайно – просто квартира попалась. Недорого.
– Судьба, – сказал Митя. Невозмутимо.
Мы обе посмотрели на него. Он пожал плечами и взял последнюю сушку из хлебницы.
– Ну а что, – сказал он. – Иначе как объяснить.
Ксения не стала объяснять, как её жизнь сложилась. Я не спрашивала – не нужно. Митя дал мне достаточно: ночные смены, отец, который ушёл давно, переезды. Жизнь, в которой она тянет всё сама и не жалуется – потому что незачем и некогда.
Но я вспомнила её двенадцатилетней. Вспомнила тот трудный год – пятый «б», осень две тысячи одиннадцатого. Девочка Берёзкина сидела в классе и молчала, когда её задевали. Аккуратная, умная, с кривыми косичками и старым рюкзаком, в котором учебники были завёрнуты в обёрточную бумагу – так делали раньше, когда обложек не хватало. Она никогда не просила помощи. Только молчала и смотрела исподлобья.
Мне тогда пришлось поговорить с классом серьёзно. Не о доброте в общем – конкретно и прямо. О том, что смеяться над тем, что человек беден, – это признак собственной бедности, только внутренней. И что обёрточная бумага на учебниках не делает человека хуже.
Класс поутих. Берёзкина тогда ничего не сказала мне после урока. Просто посмотрела – тем же взглядом исподлобья – и кивнула.
Я не знала, запомнила ли она это. Дети иногда не запоминают. Иногда запоминают навсегда и молчат.
– Помнишь, – сказала я, – как мы с классом говорили про обёрточную бумагу?
Ксения подняла взгляд. Секунду смотрела.
– Помню, – сказала она. Голос ровный.
– Ты тогда ничего не сказала.
– Я не знала что сказать. – Она посмотрела на сына. – Спасибо. Вот что надо было сказать.
– Не надо было. Делом важнее.
Она кивнула. Потом посмотрела на хлебницу, в которой лежали сушки.
– Митя тебя освятить нёс?
– Сам нёс, – сказал Митя. – Ты же спала.
– Я хотела встать.
– Ты устала. Я справился.
Ксения смотрела на него. Что-то в её лице было такое – очень знакомое матерям: гордость и тревога одновременно, в одном взгляде. Что вырастила человека, который справляется. И что горько, что ему уже надо справляться.
– Они освящённые, – сказал Митя про сушки. – Светлана Ивановна говорит, тоже хлеб.
– Тоже хлеб, – сказала Ксения. Тихо. – Правильно говорит.
Они ушли часа через полтора. Ксения собрала Митю – застегнула ему куртку на все пуговицы, поправила плечо, – и взяла пакет с сушками. Я провожала их в прихожей.
– Заходите, – сказала я. – Правда, заходите.
– Зайдём, – сказала Ксения. Просто, без лишних слов. Я поняла, что она не вежливость говорит.
Митя пожал мне руку – серьёзно, по-взрослому.
– Спасибо за завтрак, – сказал он. – И за сушки.
– За какие сушки? Это твои сушки.
– Но вы их в хлебницу положили.
– Хлебница для хлеба. – Я посмотрела ему в глаза. – Сушки – хлеб. Всё правильно.
Он подумал. Потом кивнул – с тем же серьёзным видом.
Они ушли. Я закрыла дверь и постояла в прихожей. Посмотрела на стену с фотографиями. На пятый «б», на девочку с косичками во втором ряду.
Потом вернулась на кухню. На столе стояли два кулича – один початый, второй нетронутый. Я смотрела на него и думала, что всегда пекла два. Один для нас с Павлом. Один для других. Три года подряд второй кулич уходил к Зинаиде Петровне с третьего этажа или просто никуда не уходил.
Я взяла второй кулич, завернула в полотенце и пошла к соседней двери.
Ксения открыла сразу – она, видно, ещё не успела раздеться.
– Это вам, – сказала я и протянула кулич. – У меня всегда два. Привычка с тех пор, как Павел был жив. Хотелось, чтобы хватило на гостей.
Ксения смотрела на кулич. Потом на меня.
– Светлана Ивановна, – начала она.
– Берите, – сказала я. – Митя заслужил нормальный кулич. И вы заслужили. После ночной смены.
Она взяла.
– Спасибо, – сказала она. Коротко, без лишнего. Но так, что лишнего и не нужно было.
– Ксения, – сказала я. – Если вам нужна помощь с Митей – я рядом. Правда рядом, четвёртый этаж. Я дома почти всегда.
Она смотрела на меня. Я видела, как она взвешивает – это предложение, своё нежелание просить, усталость, Митю.
– Иногда мне нужно уйти ночью, – сказала она медленно. – Вызов. Или смена начинается в два. Митя спит, но...
– Я понимаю, – сказала я. – В таких случаях зовите меня. Я привыкла не спать – у учителей это профессиональное.
Она слабо улыбнулась. Первый раз за всё время.
– Вы точно не боитесь?
– Чего мне бояться. Митя – спокойный ребёнок. Я тридцать лет с детьми. Мне с ним будет веселее, чем одной.
Это была правда. Чистая, без прикрас.
Ксения кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.
И закрыла дверь.
Я пошла к себе. В прихожей остановилась перед стеной с фотографиями. Нашла пятый «б». Девочка с косичками смотрела на меня, как всегда, чуть исподлобья – серьёзно, без улыбки.
Я сняла рамку. Унесла в гостиную и поставила на полку рядом с семейными снимками – там, где стоял Павел в молодости, и я в молодости, и Артём маленький с мороженым. Рядом с ними теперь стоял пятый «б», двадцать три человека, осень две тысячи одиннадцатого.
Прошёл месяц. Апрель сменился маем, и старая яблоня во дворе вся покрылась белым, и пахло так, что хотелось стоять под ней и никуда не уходить. Артём позвонил и сказал, что приедет в июле – точно, уже купил билеты. Я сказала, что хорошо, и что у меня теперь есть кое-кто, кого я хочу ему показать.
Ксения стала оставлять Митю раза три в неделю – когда уходила на ночные смены. Он приходил с рюкзаком, делал у меня уроки за кухонным столом, ел, что я приготовила, и засыпал на диване в гостиной. Утром, когда Ксения возвращалась, я слышала, как она тихонько открывает мою дверь – я никогда не запирала, – и забирает его домой. Иногда заходила выпить чаю, если не слишком устала.
Мы с Митей ходили на рынок. Один раз поехали в зоопарк – он хотел показать мне журавлей, которых там, по его сведениям, недавно завезли. Журавлей я не нашла, нашли цапель, и Митя долго стоял у вольера и смотрел, и рассказывал мне про цаплю на пруду, которую видел в апреле. Я слушала.
Он стал называть меня «баба Света». Просто в один день сказал – и всё. Ксения покраснела и начала его поправлять, но я сказала, что мне нравится.
– Артём, когда маленький был, звал меня «мама Света», – сказала я Ксении. – Баба Света – это даже солиднее.
Ксения засмеялась. Она вообще стала смеяться чаще.
Как-то вечером, когда Митя уже спал на диване, мы сидели на кухне вдвоём, и Ксения сказала – вдруг, без предисловия:
– Я тогда, в пятом классе... Я ведь чуть не ушла из школы.
Я смотрела на неё.
– Не знала, – сказала я.
– Вы тогда поговорили с классом. Помните, про обёрточную бумагу. – Она держала кружку двумя руками. – После этого стало легче. Совсем ненамного – но легче. Я решила остаться.
– Ты мне об этом не говорила.
– Я не умела тогда говорить. – Она пожала плечами. – Я и сейчас не очень умею.
– Ты сейчас говоришь.
– Это другое. – Она посмотрела в сторону гостиной, откуда доносилось ровное дыхание Мити. – Это потому что я хочу, чтобы вы знали.
Я смотрела на неё и думала, что Павел сказал бы сейчас что-нибудь правильное и тёплое, потому что умел так. Я не умею – я говорю руками, едой, часами в зоопарке рядом с вольером с цаплями. Но Ксения, кажется, это понимала. Она выросла из девочки, которая молчит исподлобья, – и теперь умела видеть, когда говорить не обязательно.
– Хорошо, – сказала я наконец. – Я рада, что знаю.
Она кивнула. Допила чай. Встала, чтобы идти посмотреть на Митю.
На стене в гостиной стояли фотографии. Павел молодой. Я молодая. Артём с мороженым. И пятый «б», осень две тысячи одиннадцатого, – двадцать три ребёнка, девочка с косичками во втором ряду, крайняя слева.
Рядом с семейными снимками.
В прошлое воскресенье мы с Митей пекли блины. Он мешал тесто – сосредоточенно, с высунутым языком, как мешают тесто все дети на свете. Я стояла рядом и думала, что в следующем году на Пасху мы придём к церкви втроём – Ксения, Митя и я. И принесём кулич. Один большой, для всех. Или два – по привычке.
Митя поднял голову от миски и спросил:
– Баба Света, а когда Артём приедет?
– В июле.
– Он мне про Екатеринбург расскажет?
– Расскажет, если попросишь.
– Я попрошу, – сказал Митя. – Я хочу знать, какие там цапли.
Я засмеялась и поняла, что давно уже – с апреля, с того утра, когда мальчик с пакетом сушек стоял в стороне у старой яблони, – у меня в квартире снова тепло. Не потому что батареи включили. Просто тепло.