Борис Палыч потирал плечо. Морщился, крутил рукой, вздыхал - сквозняк где-то подхватил, то ли на перроне, то ли в тамбуре. «Повернитесь-ка», сказал крупный мужик с нижней полки напротив. Спокойно, будто каждый день такое говорил. «Дайте гляну. Я кардиохирург, но плечевой сустав тоже, так сказать, в компетенции».
За окном платформа уплывала назад, фонари размазывались в жёлтые полосы. Пахло бельём и железной дорогой. Мужик ощупал плечо Борис Палычу двумя руками. Покивал солидно. Пальцы у него были короткие, толстые, с аккуратными ногтями. Очки в толстой оправе он поправил указательным пальцем. «Ничего страшного. Ибупрофен и не спите на левом боку. Пройдёт».
«Спасибо, доктор», сказал Борис Палыч.
«Геннадий», представился мужик и протянул руку. «Можно Гена».
За стеной прогудел встречный поезд, стёкла задребезжали, и в этом грохоте слово «кардиохирург» прозвучало ещё весомее. Так мы узнали, что в купе едет кардиохирург. И всё бы ничего, но дальше начало твориться что-то странное, но невероятно любопытное.
Худой парень лет тридцати трёх с коротким ёжиком сидел на верхней полке и слушал. Адамово яблоко у него дёргалось, когда он глотал. Услышал «кардиохирург» и что-то в нём изменилось. Я заметил: он на секунду замер, глаза метнулись влево, будто там, в углу купе, лежал правильный ответ. Потом выпрямился, расправил плечи и стал как будто выше ростом.
«Лёша», сказал он. «Пилот. Гражданская авиация».
И потрогал воротник. Просто потрогал, но жест был такой, будто поправлял фуражку, которой не было.
Я подумал: интересно.
Борис Палыч, которому только что полечили плечо, оглядел купе, провёл ладонью по аккуратной седой бороде. Загар у него был такой ровности, какой бывает только в отпуске или в солярии. Расправил плечи, уже третий в этом купе, и сказал низким голосом:
«Борис Палыч. Капитан дальнего плавания. Двадцать шесть лет в торговом флоте».
И посмотрел в окно так, будто за окном было не поле с перелеском, а Бискайский залив.
Я промолчал. Не потому что нечего было сказать. А потому что мне стало интересно, что будет дальше. И представился просто: «Журналист. Пишу про людей».
Первым начал Геннадий. Он говорил с паузами, солидно, как на консилиуме, и после каждого медицинского термина вставлял «так сказать». «Операция на открытом сердце - это, так сказать, ювелирная работа. Ты стоишь четыре часа, в руках ланцет...» «Скальпель», тихо поправил Лёша. «Да, скальпель, конечно. Или ланцет. Зависит от, так сказать, этапа». Гена поправил очки и продолжил. Рассказал, как держал чужое сердце в руках. Как оно билось. Он сжал кулак и медленно разжал, показывая ритм. Пальцы у него при этом дрожали, но в полутьме купе этого никто не заметил. Кроме меня.
Я заметил вот что, когда Лёша спросил: «А кровь прямо хлещет?», Гена побледнел. На полсекунды. Сглотнул. И ответил: «Ну, там система отсоса, так сказать, всё культурно».
Проводница принесла чай. Гена достал из сумки фляжку. Плоская, металлическая, красивая. «После операций помогает, так сказать, руки расслабить». Плеснул себе в чай. Предложил остальным. Борис Палыч кивнул с достоинством. Лёша взял, потому что лётчику положено.
Лёша рассказывал, захлёбываясь, будто боялся, что перебьют. Про посадку в грозу - «молнии справа, слева, а ты держишь штурвал и понимаешь: если дрогнешь, двести человек...» Про северное сияние из кабины - «зелёное, переливается, и ты один на десяти тысячах метров, и тишина».
Он говорил красиво. Но когда поезд качнуло на стрелке, вцепился в край полки так, что побелели костяшки. И сразу отпустил. «После аварийных посадок, знаете, организм реагирует на любой крен».
Борис Палыч уважительно кивнул. Я пил чай и молчал.
Борис Палыч рассказывал неторопливо, как человек, привыкший к тому, что его слушают. Про шторм в Бискайском заливе - «волна высотой с пятиэтажный дом, и ты на мостике, и думаешь не о смерти, а о том, что борщ на камбузе, наверное, уже расплескался». Про кита, который шёл рядом с судном трое суток. Про пиратов у берегов Сомали. «Пираты - они, знаете, мелкие», сказал он. «На лодках. С автоматами. Но глаза у них... Глаза голодных людей». Он говорил, и купе покачивалось, и если зажмуриться, стук колёс действительно можно было принять за плеск волн о борт. Лёша слушал с открытым ртом. Гена наливал из фляжки.
«А я однажды кита с воздуха видел», сказал Лёша. «Над Тихим океаном. Маленький такой сверху, как запятая».
Борис Палыч одобрительно кивнул: «Сверху - может быть. А вот когда он рядом с бортом, понимаешь масштаб». Я заметил: руки у Борис Палыча мягкие, без единой мозоли. И загар идеально ровный. Ни одного белого пятна от часов, от рукавов, от чего-нибудь.
К полуночи фляжка опустела. Байки становились всё невероятнее. В купе было душно, пахло чаем и коньяком, и окно запотело так, что Борис Палыч нарисовал на нём пальцем якорь.
Гена рассказал, как его вызвали оперировать посреди ночи, а он второпях приехал в больницу в домашних тапках.
«Представляете, стою в тапках с зайцами, и медсестра мне: „Геннадий Петрович, вы в курсе, что вы в зайцах?"
А я: „Главное, что пациент не в курсе"».
Лёша рассказал, как посадил самолёт на одном двигателе и пассажиры аплодировали. «Стоячая овация. Как в театре. Только у меня руки тряслись так, что я полчаса не мог расстегнуть ремень».
Борис Палыч рассказал, как в порту Марселя его команда выиграла у французских моряков в армрестлинг и те несли их на руках по набережной.
А потом Гена сказал задумчиво: «Я, коллеги, однажды дельфина оперировал».
Пауза. Лёша моргнул. Борис Палыч медленно повернул голову.
«Дельфина», повторил Гена и поправил очки. «В Крыму. Попросили из дельфинария. Рыболовный крючок застрял в... так сказать... в дельфине». Тишина.
Потом Борис Палыч серьёзно кивнул: «Бывает. У нас как-то рыба-меч пробила борт».
Лёша добавил: «А мне однажды чайка в двигатель попала. На взлёте. Представляете звук?»
Я лежал на верхней полке и закусывал подушку, чтобы не рассмеяться.
Уснули под утро.
Я проснулся от звука телефона. Звонил Генин - громко, на всё купе. Гена схватил трубку, глаза ещё закрыты, и буркнул: «Алло».
И тут из динамика, чётко, женский голос: «Геннадий Петрович, доброе утро, это Наталья". У нас по балансу за третий квартал расхождение, вы НДС к вычету поставили или нет? Мне нужно знать».
Гена открыл глаза. Увидел, что все смотрят на него. Лёша приподнялся на локте. Борис Палыч сидел на нижней полке, уже одетый, и борода его подрагивала.
«Перезвоню», выдавил Гена и сбросил звонок. Тишина. Длинная, звенящая, и в ней было слышно, как где-то в коридоре проводница звякнула ложечкой.
И тут Лёша засмеялся. Не хихикнул, не усмехнулся, а захохотал, откинувшись на подушку, так что адамово яблоко ходило ходуном.
«Кардиохирург!» простонал он сквозь смех. «НДС к вычету!»
Борис Палыч закрыл лицо ладонью. Плечи тряслись.
Гена снял очки. Протёр их краем футболки. Надел обратно.
И сказал с достоинством человека, у которого рухнул мир, но он ещё стоит: «Бухгалтер. ООО „Стройресурс". Двадцать два года. Квартальные отчёты, НДС, дебет-кредит. Ни одного дельфина».
Лёша ещё смеялся, но уже тише. «Учитель физкультуры», сказал он. «Школа номер тридцать семь, Саратов. В самолёт садился два раза в жизни. Оба раза пил корвалол до посадки и после».
Все посмотрели на Борис Палыча. Он провёл ладонью по бороде. Выдержал паузу - капитанскую.
«Менеджер по продажам пластиковых окон. Регион - Центральная Россия. Море видел в Анапе. Загар - подарочный сертификат в солярий, жена подарила на Новый год».
Мы хохотали минут пять. До слёз, до боли в животе. Потом отдышались. Чайник стоял пустой, фляжка давно кончилась, за окном светало.
И тогда Лёша, ещё вытирая глаза, сказал: «Знаете, а ведь это ты начал, Ген. Сидит, плечо щупает, „так сказать, в компетенции". И у меня в голове: физрук, школа тридцать семь, свисток в кармане. И вдруг думаю: нет. Не сегодня. Сегодня я лётчик. Сегодня мне можно».
Гена улыбнулся.
Борис Палыч кивнул: «У меня так же. Слышу - хирург, лётчик. И думаю: а я что, хуже? Мне пятьдесят семь лет, я продаю окна. Окна! А мне в детстве снились корабли».
Тихо стало. Но не тяжело. Тепло. Как бывает, когда люди вдруг перестают притворяться и обнаруживают, что без масок они друг другу нравятся даже больше.
Гена сказал: «Это была лучшая ночь за последние лет десять. Потому что я, наконец, побыл тем, кем хотел стать в детстве. Пусть враньё. Но красивое враньё. И мне никто не мешал».
Поезд замедлялся.
На перроне мы стояли вчетвером, и утро было холодное, и изо рта шёл пар. Где-то стучали тележки, хрипел вокзальный динамик, и голуби ходили по мокрому асфальту с таким видом, будто тоже куда-то опаздывали.
Обменялись номерами. Гена записал себя в телефоне Лёши как «Геннадий, кардиохирург». Лёша посмотрел, хмыкнул и записал себя в ответ: «Алексей, первый пилот». Борис Палыч достал визитку - настоящую, с логотипом оконной компании - перечеркнул ручкой «менеджер по продажам» и написал сверху: «капитан».
Мы пожали друг другу руки.
Гена надел очки, поправил их привычным жестом и пошёл к выходу с вокзала. Лёша закинул сумку на плечо, по-военному, как будто это не сумка, а парашют. Борис Палыч шёл не торопясь, с выправкой человека, который только что вернулся из дальнего плавания.
Я стоял и смотрел им вслед. И думал: мы все кем-то хотели стать. Просто не у всех хватает одного купе и одной ночи, чтобы об этом вспомнить.
А кем хотели стать вы?