Чайник стоял ручкой к стене.
Я остановилась посреди кухни и уставилась на него. Красный, с белой полоской по донышку – тот самый. Но ручка смотрела к стене, а не к окну.
Я всегда ставлю его ручкой к окну. Всегда, шесть лет подряд. Это не привычка даже – это просто как оно есть.
Я вернула его на место, включила и подумала, что схожу с ума.
Мне пятьдесят четыре года. Я бухгалтер. Я живу одна с тех пор, как суд отдал мне эту квартиру, – и это было шесть лет назад. Я привыкла к тишине, привыкла знать, где каждая вещь, и привыкла не бояться, когда прихожу домой поздно.
Но чайник стоял не так.
Может, я сама поставила и забыла? Может, с утра торопилась?
Я думала об этом, пока он не закипел.
***
Через три дня пропала кружка.
Не пропала – нашлась в сушке, хотя я точно помнила, что с утра пила из неё кофе и оставила в раковине. Немытую. Я редко мою сразу, всегда после работы. Но кружка была чистой и стояла в сушке.
Я посмотрела на неё долго. Потом взяла и поставила обратно – туда, где оставила.
Наверное, сделала это машинально.
Наверное.
Но в ту ночь я почти не спала.
Утром я обошла всю квартиру. Ничего не пропало, замок целый, окна заперты. На балконе – только мои горшки с засохшей геранью, которую я всё никак не выброшу.
Я набрала Катю. Она живёт в Екатеринбурге, объявляется раз в неделю по воскресеньям.
– Ты как? – спросила она.
– Хорошо, – сказала я. – Просто хотела услышать тебя.
Я не стала рассказывать про кружку. Не стала – потому что это звучало бы глупо. Взрослая женщина звонит дочери, потому что чистая кружка стоит в сушке.
На следующей неделе я почувствовала запах.
Лёгкий, едва уловимый – табачный дым, нежилой, как в пустом купе поезда. Я не курю. Соседи снизу не курят, я знаю их двадцать лет. Окно на кухне было чуть приоткрыто. Я трогала его с утра? Не помнила. На улице в апреле ещё холодно, я почти никогда не оставляю его так рано.
Я потянула раму на себя и простояла у подоконника минуты три.
А потом я поступила так, как, наверное, стоило раньше: начала следить.
Не за кем-то – за своей квартирой.
***
Я бухгалтер. Я умею не доверять ощущениям – только цифрам и фактам. Поэтому я взяла из ящика катушку с белыми нитками – той, что осталась ещё от маминого швейного набора – и натянула нить поперёк двери. На высоте дверной ручки. Кнопки по бокам, нить поверх – если кто-то откроет, порвёт.
Уходя на работу, я посмотрела на неё.
Белая. Натянута ровно.
На работе я думала о ней весь день.
Вернулась – нить цела.
Вернулась на следующий день – нить цела.
На третий день я открыла дверь и сразу посмотрела вниз.
Нить лежала на полу. Порванная.
Я не вошла сразу. Стояла на площадке и смотрела на неё. Белая нить на тёмном линолеуме – такая ясная, такая простая.
Кто-то был.
Я набрала воздуху и вошла.
В квартире было тихо. Никого. Всё на местах – почти. Чайник стоял ручкой к стене.
Я не пошла в полицию. Что я скажу? Чайник не так стоит?
Но я начала искать.
Не взломанный замок, не чужие вещи – я искала то, что чужой мог оставить. Или забыть. Геннадий всегда что-то прятал по щелям: деньги в книгах, документы под матрасом, ключи под раковиной «на всякий случай». Я сколько раз говорила ему, что это глупо. Он пожимал плечами.
Я встала на колени и полезла в нижний шкаф.
Там что-то лежало.
Старый ключ с зелёным брелоком – я видела его тысячу раз. Геннадий купил его в девяносто восьмом, забрёл в первый попавшийся ларёк. Рыбка из облезшей крашеной жести.
Я взяла ключ и долго держала в ладони.
Шесть лет.
Он был здесь шесть лет. Лежал под моей раковиной, пока я думала, что живу одна.
***
На следующее утро я никуда не поехала.
Позвонила на работу – сказала, что нехорошо себя чувствую. Это было правдой. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела на дверь.
Он пришёл в половине двенадцатого.
Я слышала, как ключ вошёл в замок. Как замок щёлкнул. Как дверь открылась.
– Галь? – сказал он из коридора.
Это было самое странное. Не «кто здесь», не испуг. «Галь» – как будто он пришёл домой.
– Здесь, – сказала я. – На кухне.
Геннадий вошёл и остановился в дверях. Он постарел. Лицо тяжелее стало, под глазами лиловые полукружья. Он достал из кармана пачку сигарет и тут же убрал обратно – машинально.
– Ты дома, – сказал он. Не вопрос. Просто констатация.
– Ты пил мой чай, – сказала я. – Три недели.
Он помолчал.
– Хозяйка попросила съехать. В конце марта. Говорит, внук приедет.
– Это не мой вопрос, – сказала я.
– Я нигде не брал денег.
– Это тоже не мой вопрос.
Он посмотрел на чайник.
– Я клал всё на место.
– Не клал.
Пауза.
– Ключ у тебя, – сказал он. Не спросил.
– Ключ у меня.
Он кивнул. Один раз, коротко. Потёр указательный палец правой руки – тот, с кривым суставом – об другую ладонь.
– Галь, – начал он.
– Не надо, – сказала я.
Я набрала участкового. Это заняло двадцать минут – приехал, составил бумагу, объяснил Геннадию, что проникновение в чужое жильё – это статья, даже если ты когда-то здесь жил. Геннадий слушал молча. Потом встал и ушёл.
Я закрыла за ним дверь. Подёргала ручку. Закрыто.
***
В тот же вечер я вызвала слесаря.
Он возился минут сорок, заменил замок, проверил, ещё раз проверил. Я подписала бумаги, заплатила, проводила его.
Потом вернулась на кухню.
Чайник стоял ручкой к стене.
Я взяла его и повернула – ручкой к окну. Как всегда.
На стекле висел мелкий апрельский дождь. Я смотрела в него и думала о том, что шесть лет считала эту квартиру своей. Что она ею и была. Что суд так сказал, и бумаги говорят то же самое, и я это знала.
Просто не поменяла замок.
Больше не забуду.
Я позвонила Кате.
– Мам, ты чего?
– Ничего, – сказала я. – Просто хотела сказать, что у меня всё хорошо.
Это была правда.
Чайник стоял ручкой к окну. Так, как должен стоять.
Это тоже была правда.