Я набрала Тамарин номер в среду вечером, уже стоя в пальто – значит, только что с работы, ещё не разулась. Не планировала говорить то, что сказала. Просто хотела уточнить, когда она едет в эти выходные, потому что врач предупредил: за отцом нужен глаз.
Но Тамара ответила с первого гудка – что бывает у неё редко – и голос у неё был такой, как будто она заранее знала, зачем я звоню, и уже приготовила ответ.
– Нин, у меня Лёнька приезжает, ты же понимаешь. Сын всё-таки, я его почти не вижу. В следующий раз точно, договорились?
Я стояла в коридоре в пальто и смотрела на свои тёмные подушечки пальцев – след от прошлогодней рассады, так и не отошёл за зиму – и думала: сейчас скажу «хорошо» и поеду сама. Как всегда.
Но не сказала.
– Тамара, – говорю я. – Папе плохо. Не «плохо» как всегда, а плохо. Врач приходил на прошлой неделе, сказал наблюдение, сердце. Я не могу ехать каждые выходные одна. Я тоже работаю, у меня тоже жизнь.
Тишина. Долгая.
– Ну, – сказала она. – Хорошо. В эту субботу приеду. Только не с утра.
Я не поверила. Но она приехала.
***
До Малиновки два часа на автобусе – если брать тот, что в половину восьмого. Я всегда беру его. Окно на левую сторону, где солнце ещё не встало до конца, и можно закрыть глаза и сделать вид, что едешь просто так. Не потому что надо.
За два года я не пропустила, наверное, и десяти выходных.
Я не считала специально. Просто как-то само получалось: звоню отцу в пятницу, он говорит «приезжай, огурцы полить надо», или «трубу посмотри, течёт», или просто «скучно тут что-то». И я еду. Муж бы, наверное, сказал что-то – но мужа у меня уже шесть лет нет, развелись тихо, почти без слов. Так что некому было говорить. Я просто ехала.
Тамара, когда звонила – а звонила она редко – всегда объясняла. У неё работа. У неё Лёнька. У неё давление, или спина, или какие-то дела, которые нельзя отложить. Я не злилась, честно. Я понимала – у неё правда жизнь, она управляет сетью аптек, у неё ответственность, у неё не бывает свободных суббот просто так. Только я не понимала, почему моей жизни в этих объяснениях не было.
Света – младшая – вообще не объясняла. Просто говорила «не могу» и добавляла «маленький же ребёнок». Мальчику Кирюше уже пять лет. Но это всё равно «маленький ребёнок».
Автобус въехал на просёлочную дорогу, и меня качнуло. Я открыла глаза. За окном шёл дождь – мелкий, апрельский, почти невидимый. Поля были серые. Я подумала: надо успеть до дождя прополоть лук. Потом подумала, что не хочу пропалывать лук. Потом подумала, что всё равно буду.
Вот и весь внутренний монолог.
Рядом сидела женщина лет шестидесяти с сумкой на коленях. Она дремала, и голова у неё падала то влево, то вправо. Я смотрела на неё и думала: а она к кому едет? К детям? От детей? Или сама по себе, просто в город за покупками? Может, у неё никто ничего не просит. Может, она едет, потому что хочет.
Я бы тоже хотела. Но не умею.
Мама умерла три года назад. Умерла быстро, за три недели, и мы все немного растерялись – что теперь делать с отцом, как это вообще устроить. Он живёт один, дом старый, огород, и два часа от города. Мы собрались на кухне после похорон – я, Тамара, Света – и говорили о том, что надо ездить по очереди. По очереди, это справедливо, так всем будет нетрудно. Три человека, две недели между приездами, всё разумно.
Потом я поехала первая. Потому что так получилось. Потом второй раз. Потому что у Тамары что-то случилось. Потом третий – потому что Кирюша заболел. А потом это просто стало нормой, и перестало обсуждаться, и однажды я поняла, что очередь есть только у меня.
Я не говорила об этом. Не знаю, почему. Наверное, потому что не люблю, когда меня жалеют, а ещё больше не люблю, когда говорят «ну ты же сама понимаешь» – и это должно всё объяснять.
Автобус остановился у поворота на Малиновку. Я встала, взяла сумку и вышла в мелкий дождь.
***
Отец встретил меня у калитки, хотя я не просила. Он стоял в своей клетчатой рубахе – правый манжет в светлом пятне от белил, которые он нанёс три года назад на забор и которые так и остались – и держал правую руку прямо вдоль бока, как всегда с тех пор, как ему оперировали плечо. Я думала, что эта привычка пройдёт. Не прошла.
– Дождь идёт, – сказал он вместо здравствуй.
– Вижу, – говорю.
– Огурцы не надо будет поливать.
– Хорошо.
– Тамара едет?
– Едет. К вечеру.
Он кивнул. Не обрадовался особенно, но и не удивился. Только повернулся и пошёл в дом, а я – за ним, с сумкой, в которой лежали продукты на три дня, потому что я всегда привожу на три дня, хотя остаюсь только на два.
Дом у отца – как у всех в Малиновке: деревянный, с крашеными полами, с запахом старого дерева и чего-то варёного, что он готовит сам и съедает один. На кухне стояла кастрюля с гречкой. На подоконнике – стакан с водой, таблетки от давления, и что-то ещё.
Тетрадь.
Обычная школьная, в клетку, обложка лежала вниз – как будто случайно положил, а не прятал. Я не спросила сразу. Поставила сумку, стала разбирать продукты, налила чайник. Отец сел к столу и стал смотреть, как я двигаюсь по его кухне, – он всегда так смотрит, молча, и я никогда не могу понять: доволен он, что я приехала, или просто смотрит, потому что смотреть больше не на что.
– Папа, – говорю я, когда чайник закипел. – А это что?
Я кивнула на подоконник. Он посмотрел туда и обратно на меня.
– Моё, – сказал он.
Встал, взял тетрадь и убрал в ящик комода. Без объяснений. Я не стала спрашивать.
Мы пили чай и разговаривали про огород.
– Лук надо проредить, – сказал он.
– Завтра.
– Картошку рано ещё.
– Рано.
– Теплицу пора бы проверить.
– Проверю.
Так и шёл разговор. Я отвечала «да» и «хорошо» и «сделаю», а он говорил про огород и про соседа Ивана Степановича, который в прошлом году продал корову и теперь жалеет, и про то, что крыша у бани подтекает с краю, надо бы шифер поправить. Я записывала в голове. Баня, шифер, теплица, лук.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.
– Нормально.
– Врач что сказал?
– Сказал меньше нервничать.
– И таблетки принимаешь?
– Принимаю.
– Каждый день?
– Нин, – сказал он. – Я не маленький.
– Я знаю.
Мы ещё немного помолчали. За окном дождь стал тише. Тетрадь лежала в ящике, и я про неё уже почти не думала. Почти.
***
Тамара приехала в начале шестого. На такси – она не ездит на автобусе, говорит, укачивает. Вошла в резиновых сапогах, но в кожаной куртке, и огляделась – не осуждающе, просто привыкая. Как человек, который давно не был в этом доме и вспоминает, где что стоит.
– Ну что, – сказала она отцу, и голос у неё был тёплый, без виноватости. – Как ты?
– Живу, – сказал он.
Они обнялись. Коротко, по-нашему.
Тамара поставила сумку и пошла мыть руки. Я накрывала на стол – три тарелки, хлеб, варёная картошка, огурцы солёные из прошлогодних запасов. Слышала, как Тамара переговаривается с отцом из ванной – что-то про дорогу, про то, что таксист ехал быстро, ей было страшновато. Отец отвечал коротко. Я перекладывала их из тарелки в миску и думала, что они не виделись несколько месяцев, а говорят как будто расстались неделю назад.
За ужином Тамара рассказывала про Лёньку долго, с подробностями. Он работает теперь в Екатеринбурге, снимает квартиру, завёл кошку. «Представляете, кошку. Он вообще раньше кошек не любил». Отец слушал, кивал. Нижняя губа у Тамары чуть выступала вперёд – это у неё с детства, давняя черта, которую я всегда замечаю и всегда забываю. Она рассказывала и немного смеялась, и казалась живой и довольной жизнью, и я не могла на неё злиться – потому что она, наверное, правда довольна. У неё правда есть Лёнька и аптеки и своя жизнь.
Просто папа в эту жизнь не очень вмещается.
– Нин, а ты что молчишь? – сказала Тамара вдруг.
– Ем, – говорю.
– Ты всегда молчишь.
– Ты всегда говоришь. Вот и получается.
Она засмеялась. Отец тоже улыбнулся – чуть. Я поняла, что сказала это без злости, и сама немного удивилась.
После ужина отец пошёл смотреть телевизор. Мы с Тамарой убирали со стола.
– Ты давно к нему не приезжала, – говорю я – тихо, не как обвинение. Просто констатация.
– Знаю, – сказала она, не поднимая глаз. – Дела были. Потом сезон в аптеках сложный – грипп, все разом заболели. Потом ещё что-то.
– Да, – говорю.
– Нин, я правда не отговариваюсь.
– Я знаю.
Мы взялись за посуду молча. Тамара у раковины, я рядом – вытирала. Как в детстве, хотя тогда было наоборот – я мыла, она вытирала, потому что она старшая и думала, что мыть легче. Я помнила это. Она, наверное, не помнила.
– Скажи мне, – говорю я. – Ты понимаешь, что он тут один?
– Понимаю.
– Каждый день один. Утром, вечером. Ты звонишь?
– Звоню.
– Часто?
Она помолчала.
– По-разному.
Я положила вытертую тарелку на полку. Взяла следующую.
– Тамара, я не хочу скандала. Я просто хочу, чтобы ты понимала.
– Я понимаю, Нина.
– Нет, – говорю я. – Я не думаю, что понимаешь.
Она поставила кружку на сушилку и посмотрела на меня. Лицо у неё было спокойным – не защищающимся, не виноватым. Просто спокойным.
– Объясни, – сказала она.
И я не объяснила. Я не умею объяснять. Я стояла с тарелкой в руках и думала, с чего начать, и понимала, что не знаю. Что слова, которые я хотела сказать – они были у меня внутри очень долго, и от этого стали какими-то нечёткими, расплывчатыми. Как будто слишком крепко держала сжатым кулак и теперь не могу разжать пальцы.
– Ладно, – говорю я. – Потом.
Мы закончили без единого слова.
***
Вечером, когда отец уже собирался идти спать, что-то в нём поменялось. Я сидела за столом и читала – вернее, держала книгу и смотрела в страницу. Тамара устроилась на диване с телефоном. Отец встал из кресла, постоял, потом подошёл к комоду.
Открыл ящик.
Тамара не смотрела. Я смотрела.
Он достал тетрадь и вернулся к столу. Правую руку держал вдоль бока, как всегда. Сел. Положил тетрадь перед собой на скатерть, провёл по ней рукой – не нежно, просто проверил, что тут.
– Девочки, – сказал он.
Тамара подняла голову от телефона.
– Папа?
– Я вам кое-что прочту.
Мы смотрели на него. Он открыл тетрадь – с первой страницы, аккуратно – и начал.
Голос у него был ровный. Без интонаций. Просто называл вслух то, что там было написано.
Дата. Имя. Дата. Имя.
Апрель, два года назад – Нина.
Через две недели – Нина.
Ещё через неделю – Нина.
Начало мая – Нина.
Конец мая – Нина и Света.
Я считала не специально. Просто каждый раз, когда он произносил моё имя, что-то сжималось – не от гордости. Совсем не от гордости. От чего-то другого, что я не смогла бы назвать.
Нина. Нина. Нина.
Июнь – Нина. Потом июль – снова Нина. Август – Нина, два раза подряд. Тамара – один раз, в сентябре. Нина, Нина, Нина. Зима – Нина. Снова Нина.
Он читал долго. Страницы были исписаны аккуратно, не торопливо – дата, отступ, имя. Дата, отступ, имя. Как будто журнал учёта. Как будто кто-то вёл список важных событий.
Когда он дочитал, в комнате было тихо.
– Сорок восемь раз, – сказал он. – Нина. За два года. И четыре раза вы вместе – Тамара и Света.
Тамара не двигалась. Она сидела с телефоном в руках, опущенным теперь на колени, и смотрела на тетрадь. Я смотрела на отца.
– Папа, – начала Тамара. Голос у неё был чуть другим. – Зачем ты это держал. Я не знала.
– Знаю, что не знала.
– Ты мог бы сказать.
– Мог.
– Но не сказал.
– Нет.
Он снова провёл рукой по тетради.
– Я не для вас писал, – сказал он. – Просто чтоб не забыть. Что кто-то был рядом.
Тишина была долгой.
Тамара повернула голову ко мне. Я не знаю, что она хотела сказать – может, «прости», может, что-то другое. Но я не стала смотреть на неё. Я встала, сказала «пойду воздухом подышу» – тихо, не хлопая дверью – и вышла во двор.
***
Апрель пах мокрой землёй и чем-то прелым от прошлогодних листьев, которые я в прошлый приезд не успела сгрести. Надо будет завтра. Я стояла у забора и смотрела на тёмное поле за ним – оно было ровное, почти чёрное, и над ним стояло небо цвета старого железа.
Я не плакала.
Я думала о том, что он написал «чтоб не забыть». Не «чтоб показать». Не «чтоб вы знали». Не для того, чтобы я когда-нибудь взяла эту тетрадь и прочла её и почувствовала, что была права, а они – нет. Просто – не забыть.
Значит, он боялся забыть. Значит, одиночество было такое, что он начал записывать даты, как записывают что-то важное, что может ускользнуть. Приезд дочери. Дата. Имя.
Это было страшнее любого обвинения.
Я думала: если бы я нашла эту тетрадь сама – без него, – я бы, наверное, пошла к Тамаре и сказала: вот, смотри. Вот доказательство. Вот правда о том, кто здесь был, а кто нет. Я бы использовала её как аргумент. Как победу.
Но он прочитал сам. И сказал «не для вас». И это убрало всё, что я хотела сказать. Потому что нельзя спорить с человеком, который вёл дневник просто чтоб не забыть, что рядом кто-то был.
Дверь за спиной скрипнула. Шаги по мокрым доскам крыльца. Потом тишина.
Я не обернулась.
Тамара не сказала ничего. Она встала рядом – я слышала дыхание – и тоже смотрела на поле.
Мы стояли так долго. Может, пять минут. Может, меньше.
Я думала о том, что она, скорее всего, правда не знала. Что я правда никогда не говорила. Что у неё своя жизнь и своя правда, и что это не делает её плохой – просто делает её человеком, которому не нужно было ехать, потому что он не думал об этом. Потому что Нина едет. Нина едет.
Наверное, я и сама виновата в том, что эта фраза стала правдой.
Потом Тамара сделала шаг назад. Я услышала, как двинулся стул на крыльце – она, наверное, села. Я не обернулась.
Но она не ушла.
И я подумала: может, это тоже что-то значит.
– Нина, – сказала она тихо, сзади.
– Да.
– В следующие выходные – я приеду.
Я не ответила сразу. Смотрела на поле.
– Хорошо, – говорю я.
– Одна. Без того, чтобы ты тоже.
– Хорошо.
Тишина.
– Я не знала, – сказала она. – Правда.
– Я знаю, – говорю я. – Я тоже не говорила.
Больше мы не разговаривали. Я стояла у забора, она сидела на крыльце. Наверное, отец убирал тетрадь обратно в ящик. Наверное, выключал свет.
Завтра я уберу прошлогодние листья. Приготовлю обед на двоих – нет, на троих, мы все останемся до вечера воскресенья. Мы проверим теплицу и, может, вместе прополем лук, хотя Тамара наверняка не умеет пропалывать лук и будет делать что-то не так, и я буду молчать об этом, а не говорить.
Небо над полем стало чуть светлее. Или просто глаза привыкли к темноте.
Я стояла и думала о сорока восьми строчках с моим именем.
И о том, что не знаю, было ли это правильно – ездить. Или правильным было бы раньше сказать вслух: я не могу одна. Может, тогда тетрадь была бы другой. Может, в ней стояло бы наше имя – не только моё.
Но тетрадь уже написана. И это – как написано.
Тамара поднялась за спиной. Я услышала её шаги – она подошла и встала рядом. Не говорила. Просто стояла.
Мы смотрели на поле.
И я подумала: завтра – тоже день. Просто другой.