В середине 1930-х годов молодой Дмитрий Шостакович был на пике славы. Его опера «Леди Макбет Мценского уезда» собирала аншлаги в нескольких театрах и восхвалялась критикой.
Все изменилось в один день — 28 января 1936 года, когда в газете «Правда» была опубликована разгромная статья «Сумбур вместо музыки». Коллеги, друзья, почитатели отвернулись от Шостаковича. Пресса начала вешать на него ярлык «враг народа», который означал, что ареста можно ждать в любую минуту.
В те дни Шостакович говорил своему другу Исааку Гликману: «Если мне отрубят обе руки, я все равно буду писать музыку, держа перо в зубах». Несмотря на угрозу свободе и жизни, он сел писать Пятую симфонию. В Москве Шостакович сыграл её другу, композитору Николаю Жиляеву — это была их последняя встреча, вскоре Жиляева расстреляли. Вернувшись в Ленинград, Шостакович узнал, что его сестра отправлена в ссылку, а ее мужа арестовали.
Премьера симфонии состоялась 21 ноября 1937 года. Зал был переполнен. Во время третьей части многие начали плакать: это ночная музыка бессонного напряженного ожидания. Шостаковичу были хорошо знакомы такие ночи: тогда он нередко ложился в кровать одетым, с собранным чемоданчиком у изголовья.
В финале герой симфонии, переживший испытание страхом, надевает на лицо вымученную маску радости. Звучит музыка триумфа, но внизу изо всех сил громыхают литавры, словно заколачивая гвозди в гроб искреннего, настоящего Шостаковича, которому нельзя больше писать так, как он хочет. Писатель Александр Фадеев говорил: «Конец звучит не как торжество, а как наказание или месть».
Во время финала многие в зале непроизвольно поднимались с мест. Затем началась овация. Мравинский поднял партитуру высоко над головой. «Ответил, и хорошо ответил», говорили в зале. Люди аплодировали полчаса — почти столько же, сколько длится симфония. Администрация стала гасить свет, чтобы заставить публику разойтись. Знаменитый 70-летний певец Иван Ершов встал на колени перед молодым композитором.
Шостаковичу действительно удалось невероятное: он написал музыку, которая несла разным людям разные смыслы. С одной стороны, получилась простая и доступная симфония с апофеозом в конце — то, чего от него требовали власти. С другой стороны — понимающая аудитория услышала в апофеозе неестественность и вымученность. Шостакович применил «эзопов язык» в музыке.
На первый взгляд, это был компромисс, но на самом деле — победа, потому что даже в условиях давления, пойдя на упрощение, вывернув себя наизнанку, Шостакович смог написать объемный, многослойный, непознаваемо прекрасный шедевр. Он сохранил жизнь и карьеру — и остался предельно честен с музыкой.