В 2018 году Смерть впервые переступила порог нашего дома, и пахла она не цветами, а формалином и старой мешковиной. Мой дед Петр был для меня всем, но когда его сердце остановилось, во мне проснулся не сыновний долг, а древний, липкий ужас перед неподвижностью человеческого тела. Я не поехала на похороны. Я заперлась в своей комнате в городе, пока родители везли гроб в станицу. Я думала, что спасаюсь от страха, но на самом деле я оставила деда одного в его последнем пути. И он это запомнил.
Кошмары начались не сразу. Сначала в квартире просто стало холодно. Родители спали, а я часами смотрела в потолок, чувствуя, как в углах комнаты сгущается не просто темнота, а чье-то напряженное ожидание. Спустя год начались те самые сны.
Каждый раз я оказывалась на развилке дорог перед станицей. Небо там всегда было цвета запекшейся крови, а солнце — тусклым серым пятном. Воздух был таким густым, что его приходилось буквально проталкивать в легкие.
Я шла к дому бабушки и деда, но улицы вытягивались, как резиновые. Я видела знакомую калитку в конце переулка, но сколько бы ни бежала, она оставалась на том же расстоянии. Из-за заборов доносился странный звук: будто сотни сухих рук одновременно скребут по дереву.
Самым страшным была попытка уехать. Я прибегала на автостанцию, и она выглядела заброшенной уже сотни лет. Ржавые расписания на стенах менялись прямо под моим взглядом: цифры плыли и превращались в надписи «Никогда» или «Слишком поздно».
Однажды к перрону все же подкатил автобус. Это был старый «ПАЗик» с выбитыми окнами, из которых сочился серый туман. Я заскочила внутрь, задыхаясь от радости.
— В город? — крикнула я водителю.
Он не ответил. На нем был засаленный пиджак, точь-в-точь как тот, в котором похоронили деда. Когда автобус тронулся, я посмотрела в зеркало заднего вида и похолодела: в отражении у водителя не было лица, только гладкая, серая кожа, натянутая на череп.
На середине моста через реку автобус заглох. Водитель медленно обернулся ко мне. Из его пустого рта вырвался голос деда — дребезжащий, полный обиды и хрипа:
— Почему не пришла, внучка? Я ждал. Земля тяжелая, а ты не помогла...
В тот момент автобус резко развернулся, и я проснулась от собственного крика, обнаружив, что мои ступни испачканы свежей, влажной землей, хотя я не выходила из кровати.
Я поняла: это не просто сны. Это аркан, который тянет меня в могилу вслед за ним. Вина превратилась в физическую болезнь.
В станицу я ехала в полубреду. Когда мы с бабушкой вошли на кладбище, ворота за нами скрипнули так, будто закрылась крышка сундука. Погост был укутан неестественной тишиной — ни птиц, ни ветра.
Могила деда встретила нас тяжелым, гнетущим холодом. Когда я коснулась памятника, мне показалось, что гранит запульсировал, как живая вена. Я высыпала гостинцы — его любимые мятные пряники — и они тут же начали чернеть, покрываясь мгновенной плесенью.
— Прости меня! — я закричала так, что заболело горло. — Прости, что бросила тебя там, на краю!
Я плакала долго, уткнувшись лбом в холодную землю. И вдруг почувствовала, как по моей голове пробежал легкий ветерок, а следом — явственное прикосновение сухой, мозолистой ладони. Оно не было злым. Оно было... утоляющим жажду.
Мы поставили свечи в старой церквушке, где пахло воском и вечностью. Когда я выходила за ворота храма, мне на плечо сел ворон, посмотрел своими бусинками-глазами и хрипло каркнул, прежде чем взмыть в небо.
С тех пор кошмары исчезли. Но иногда, тихими зимними вечерами, я слышу в коридоре знакомый кашель и тихий шаркающий звук шагов. Я знаю — это дед зашел проведать меня. Теперь я не боюсь. Я открываю дверь, ставлю на стол кружку горячего чая и тихо говорю в пустоту:
— Здравствуй, деда. Спасибо, что отпустил.