Зинаида Павловна, женщина въедливая и до ужаса требовательная, уже лет двадцать как овдовела и обитала в своем доме в деревне Горюхино. От районного центра, где жил её сын Виктор с женой Надеждой, деревню отделяло ровно сто двадцать километров, если по трассе, и сто пять, если срезать через лесополосу.
Но срезать они перестали ещё года три назад, потому что дорогу там разбило лесовозами и можно было угробить подвеску окончательно. И так на ремонт «Шкоды» за прошлый год ушло почти семьдесят тысяч, при том что машине уже десять лет и менять её не планировалось. Детей выучили. Старшему, Диме, помогли с первоначальным взносом по ипотеке в Новосибирске, младшая, Катя, университет закончила.
Так что Виктор с Надеждой, в пятьдесят шесть и пятьдесят пять, честно заслужили право вздохнуть спокойно и не горбатиться каждые выходные на огороде. Спины уже не те. У Нади поясница простреливала после двух часов прополки, у Вити суставы на погоду ныли так, что он по утрам ходил, как робот с заржавевшими шарнирами. Врач в поликлинике прямо сказала: «Вы не железный, Виктор Николаевич, берегите себя, а то через год на инвалидность выйдете».
Но Зинаида Павловна обладала уникальной способностью не замечать ничьих проблем, кроме своих собственных. А ее проблемы сводились к одному: огород в пятьдесят соток, который она сама, конечно, уже не тянула, но и бросить не могла, потому что «картошка своя, без химии, и огурчики соленые — это вам не магазинный шлак».
Ей было семьдесят шесть, но она ещё шустро бегала по деревне, сплетничала с соседкой Клавой, вела активную переписку в «Одноклассниках» через старенький планшет. Только вот нагибаться с тяпкой уже не могла, давление скакало и голова кружилась. Идеальный выход, как она считала, заключался в том, что сын с невесткой будут каждую пятницу вечером срываться с города, тащиться сто двадцать километров по убитой трассе, ночевать в её доме, где диван продавлен и пахнет старостью, а в субботу с утра до ночи, и в воскресенье до обеда пахать на участке. Копать, полоть, поливать, собирать жуков. И только потом, уставшие до чертиков, тащиться обратно, чтобы в понедельник с утра на работу.
И так каждые выходные с мая по октябрь. Раньше, когда бензин стоил дешевле, и сами были моложе, они терпели. Но когда цена за литр перевалила за пятьдесят пять, а потом и за шестьдесят, когда на заправке за полный бак стало выходить почти четыре тысячи, плюс масло, плюс резина, плюс эти вечные ямы, на которых разбило ступицу, Надя взяла калькулятор, посчитала и сказала мужу:
— Витя, слушай сюда внимательно. Картошка на рынке стоит тридцать рублей за кило. Мы вывозим оттуда мешков десять, это триста килограмм, то есть на девять тысяч рублей. А тратим на бензин за сезон почти сорок тысяч. Не считая ремонтов, не считая того, что мы покупаем удобрения и рассаду. Ты понимаешь, что мы работаем в минус? Мы матери твоей ещё приплачиваем, чтобы она нас заставляла горбатиться.
Виктор тогда поморщился, как от зубной боли, потому что мать есть мать, и вообще, «она старая, надо помогать». Но цифры были упрямой вещью, а Надя всегда умела давить цифрами и любой спор могла превратить в балансовую ведомость.
— И это я ещё не считаю аптеку, — добавила она, гремя пузырьками из тумбочки. — Диклофенак, кеторол, эти пластыри для спины. Ты после каждой поездки три дня на таблетках живёшь. А мои руки? — она вытянула ладони, пальцы были слегка искривлены в суставах, начинался артрит. — Я не хочу к шестидесяти стать инвалидом, Витя. Мы детей подняли, им помогли, мы имеем право на свою жизнь.
Но Зинаида Павловна, разумеется, ничего не хотела слышать. Когда Виктор впервые осторожно намекнул по телефону, что, может, в этом сезоне они купят всё на рынке, и дешевле выйдет, и спина целее, — трубку на том конце будто прорвало.
— То есть как это — не приедете? — голос матери взлетел до такой пронзительной ноты, что Виктор отодвинул телефон от уха. — Я одна, старая, больная, а вы там на диванах просиживаете? Ты чей сын, я тебя спрашиваю? Спасибо, сынок, спасибо, удружил.
— Мам, никто тебя не бросает, — пытался урезонить её Виктор. — Мы будем приезжать, но реже. А за огородом ухаживать найми кого-нибудь из местных, мы денег дадим.
— Найми! — Зинаида Павловна аж задохнулась от возмущения. — Это кто ж наниматься-то будет? Молодёжь вся в городе, старики сами еле ноги таскают. Ты мне предлагаешь чужих людей в дом пускать? Чтоб они у меня всё растащили? Нет уж, спасибо! Твоя Надька просто ленивая задница, она всегда работать не любила. Я знаю, это она тебя накручивает.
— Мать, прекрати! — рявкнул Виктор, но было поздно, Надежда, которая стояла рядом и слышала разговор через динамик, побледнела и выхватила трубку.
— Зинаида Павловна, — сказала она напряженным голосом, — я двадцать пять лет каждые выходные на вас горбатилась. Я картошку копала, когда у меня температура была под сорок. Я огурцы солила, когда на мне Катька грудная висела. А теперь вы меня ленивой задницей называете? Да идите вы. Всё. Больше к вам ни ногой.
И бросила трубку.
Виктор стоял рядом и не знал, что сказать. Мать, конечно, перегнула, но и жена лишнего ляпнула. Он любил Надю, прожил с ней много лет, и она была права на сто процентов, но и маму жалко. Она одна в деревне.
Через два дня Зинаида Павловна позвонила снова. И голос у неё был уже не злой, а жалобный, почти плачущий. У Виктора защемило в сердце, потому что он помнил мать другой — сильной, работящей, которая после смерти отца в одиночку вытащила его, дурня, из дворовой шпаны, запихнула в техникум, поставила на ноги. Но теперь этот жалобный голос стал для него сигналом опасности, потому что он знал: за жалобами последует шантаж.
— Сынок, — всхлипывала мать в трубку, — я вчера давление измерила — сто восемьдесят на сто десять. Врач сказала, если ещё раз огород полоть буду, будет инсульт. А ты не едешь. Тебе всё равно? Ты хочешь, чтоб я умерла тут одна? Гроб закажи тогда сразу.
— Мама, не говори ерунды, — устало сказал Виктор. — Я приеду через две недели, я же сказал. А сейчас я не могу.
— Через две недели! — завыла Зинаида Павловна. — А за две недели что с моим огородом станет? Всё травой зарастёт! Ты ж меня знаешь, я если не засажу, я помру от тоски. Приезжайте в эти выходные, картошку хотя бы окучите, Бога ради. И Надьку бери, пусть морковь проредит.
— Надя не поедет, — твёрдо сказал Виктор, и это было первое за долгое время, что он сказал твёрдо в разговоре с матерью. — У неё спина болит. И вообще, она не обязана.
— Ах не обязана? — голос матери снова взлетел на фальцет. — А кто меня обязал всю жизнь на вас работать? Кто? Я не спала ночей, я пахала, когда твой отец пил! А теперь твоя Надька считает, что она не обязана? Да вы все... — тут последовала длинная тирада, которую Виктор слушал уже вполуха, глядя в окно.
Он положил трубку, когда мать перешла на крик, и пошёл на кухню, где жена пила чай с бергамотом и читала какой-то детектив.
— Ну что, добилась своего? — спросила Надя, не поднимая глаз от книги. — Мы едем в эти выходные окучивать?
— Никуда мы не едем, — сказал Виктор и сам удивился своим словам. — Я устал. Я правда устал, Надь. Я хочу в эти выходные лечь на диван и смотреть хоккей. А в воскресенье поехать на рыбалку с Серегой. Мы с ним уже три года собираемся.
Надя отложила планшет и посмотрела на мужа изучающим взглядом. Потом медленно улыбнулась.
— Вить, ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Я ей провел воду в дом. Пробурил скважину, купил насос, проложил трубы. Туалет сделал в доме, чтобы не ходила на улицу, не мёрзла. Котел новый поставил. Ты думаешь, она сказала спасибо? Она сказала: «А почему батареи такие холодные?»
Он сел напротив жены, ссутулился, и Надежда вдруг увидела, как он постарел за последние годы — седина в висках, мешки под глазами, руки с набухшими венами, и ей стало его безумно жалко, но вместе с тем она почувствовала облегчение, почти эйфорию, потому что он наконец-то сказал это вслух.
— Вить, а давай мы просто не будем больше туда ездить часто, а? Ну пусть орёт. У неё мобильный есть, у нас есть. Мы ей купим продукты на месяц, привезём. А с огородом пусть делает, что хочет. Я ей предлагала купить на рынке всё, что она засаживает, пусть лежит в погребе. Нет, она хочет процесс. Ей не урожай нужен, ей нужно, чтобы мы перед ней унижались.
— А я не буду больше унижаться, — твёрдо сказал Виктор. — Всё. Скажу ей в эти выходные.
На том и порешили. В пятницу вечером они всё-таки собрались, но не потому, что Зинаида Павловна вынудила, а потому что Виктор сказал: «Давай съездим один раз, поговорим нормально, как взрослые люди».
Надежда нехотя согласилась, наклеила перед поездкой обезболивающий пластырь на поясницу, запихнула в бардачок диклофенак, и они покатили по знаменитой трассе, где каждая выбоина была знакома до боли, где после поворота на Займище начинался такой кусок дороги, что хотелось материться в голос.
Приехали уже в темноте, около девяти. Зинаида Павловна встретила их на крыльце, в нарядном халате. Но лицо было злое. Она ждала их с обеда, и, судя по всему, успела выпить валерианы.
— Явились, — сказала она вместо приветствия. — А обещали к трем часам. Могла бы и умереть за это время. Инфаркт схватить.
— Здравствуй, мама, — устало сказал Виктор, занося сумку с продуктами. — Пробки были. И настроение у нас не очень, так что давай без скандалов.
— Без скандалов? — Зинаида Павловна подбоченилась. — Это ты мне говоришь про скандалы? Я тут одна, как перст, в этой глуши. А у него настроение не очень! Надя, ты бы хоть улыбнулась, что ли.
Надежда, которая действительно была не в настроении, молча прошла в дом, села на продавленный диван и закрыла глаза.
— Зинаида Павловна, я вас очень прошу, давайте без этого. Мы приехали поговорить. По делу.
— По какому такому делу? — старуха насторожилась, как кошка, учуявшая собаку. — Что вы там задумали? Опять будете талдычить, что не приедете?
Виктор поставил сумку, сел рядом с женой, похлопал по дивану, приглашая мать тоже сесть. Та села напротив, на стул, и сложила руки на груди. Поза неприступная, судейская.
— Мам, мы с Надей решили, что больше не будем обрабатывать твой огород. Вообще. Ни в этом году, ни в следующем, ни когда-либо.
Зинаида Павловна сначала не поняла, потом глаза её сузились, она подалась вперёд, как кобра перед броском.
— Чего?
— Мы не будем работать на твоём огороде, — повторил Виктор, глядя прямо в глаза матери. — Мы будем приезжать к тебе раз в месяц. Или раз в два месяца, как получится. Привезём продукты, лекарства, проведаем, поможем по дому. Дрова поколоть, крышу подлатать, снег почистить зимой. Но огород — нет. Мы его не сажаем, не поливаем, не окучиваем и не копаем. Ты хочешь огород — найми людей. Не хочешь, не сажай. Мы будем покупать тебе овощи на рынке, сколько нужно на зиму.
— Ты... ты с ума сошёл? — голос Зинаиды Павловны сорвался на визг. — Ты что, меня из жизни вычеркиваешь? Раз в месяц! Да ты знаешь, сколько раз в месяц соседкина дочка к ней приезжает? Два раза в неделю! Два раза, понял?! А её мать моложе меня! Это Надька тебя науськивает.
— Мне плевать на соседкину дочку, — отрезал Витя. — И Надю не трогай. Она двадцать лет твой огород на себе тащила. Хватит.
— Ах хватит? — Зинаида Павловна вскочила со стула, лицо её налилось красным, глаза стали бешеными. — Да знаю я, чьи это штучки! Это она, — палец вытянулся в сторону Надежды, которая по-прежнему сидела с закрытыми глазами, — это она тебя накрутила! Всегда она меня ненавидела, а я терпела! А теперь она решила, что я вообще не нужна!
— Никто не говорил, что вы не нужна, — Надя открыла глаза и посмотрела на свекровь усталым взглядом. — Но я не хочу больше убивать своё здоровье ради ваших огурцов. У меня артрит, Зинаида Павловна. У меня каждый палец болит, когда я беру тяпку. Вы хотите, чтобы я осталась без рук?
— Ах, артрит! — свекровь перешла на фальцет, подражая кому-то, и это было оскорбительно до зубовного скрежета. — Посмотрите на неё, королевишна! Всю жизнь в конторе бумажки перекладывала, а теперь у неё артрит! А я что, железная? Я всю жизнь на земле, у меня ноги как палки, спина дугой, но я не ною! А вы, молодые, только и знаете, что себя жалеть!
— Мать, прекрати, — Виктор встал, заслонил собой жену. — Ты не железная, да. Но никто тебя не заставляет работать. Мы тебе говорим: не сажай огород. Купим тебе всё. Что ты, как упертая овца? Тебе же легче будет!
— А мне не надо легче! — заорала Зинаида Павловна. — Мне надо, чтобы вы помнили, что я ваша мать! Чтобы вы уважали! Чтобы не забывали, кто на ноги поставил! А вы раз в месяц, подачки возить собрались, как собаке!
— Да какие подачки? — взорвался Виктор, и Надежда испугалась, потому что муж никогда не кричал на мать, никогда, а сейчас он стоял, сжав кулаки, и жилка на виске билась. — Мы тебе газ провели за свои деньги! Воду! Туалет! Мы тебе новый холодильник купили, когда твой сдох! Телевизор плазменный! А ты говоришь — подачки? Ты, мать, вообще, когда последний раз сказала спасибо?
Зинаида Павловна на секунду опешила, рот открыла, закрыла, потом нашлась:
— А я должна спасибо говорить за то, что сын матери помогает? Это в законе написано! Дети обязаны родителей содержать! Я на тебя в суд подам, понял? Заберут у тебя половину зарплаты, будешь знать, как мать бросать!
— Подавай, — вдруг сник Виктор. — Подавай. А я напишу встречный иск — за моральный ущерб. Двадцать пять лет психологического насилия. Посмотрим, кто кому сколько должен.
— Ах ты неблагодарная скотина! — Зинаида Павловна схватила с тумбочки пульт от телевизора и запустила в сына. Пульт пролетел мимо, ударился в стену и разбился на две половинки. — Вон из моего дома! Оба вон! Чтоб я вас больше не видела! Буду одна помирать, и не нужны мне ваши раз в месяц! На тот свет уйду, легче будет, чем на вас смотреть!
Надежда встала, взяла мужа за руку.
— Поехали, Вить. Бесполезно, она не услышит.
— Да, поехали, — Виктор поднялся, взял сумку с продуктами, которую ещё не успел распаковать, и поставил на стол. — Мать, мы уезжаем. Продукты на столе. С огородом поступай как знаешь. Мы приедем через месяц, если захочешь нас видеть.
Они вышли во двор, сели в машину. Зинаида Павловна выскочила на крыльцо, босиком, в одном халате, несмотря на прохладный вечер, и заорала в темноту так, что соседские собаки залаяли по всей улице:
— Будьте вы прокляты! Чтоб дети ваши с вами так поступили, как вы со мной! Чтоб Надька с артритом на четвереньках ползала! Не приезжайте больше никогда! Я вас знать не хочу! Отрекаюсь от сына! На поминки не приходи, мать прокляла!
Виктор завел мотор, включил фары, и они выехали со двора. В зеркале заднего вида было видно, как женщина стоит на крыльце. Маленькая, страшная, с трясущимися руками, и всё кричит, и кричит, но слов уже не разобрать. Надежда отвернулась, потому что у неё сами собой потекли слёзы от того, что всё вот так вот вышло, и ничего нельзя исправить. Потому что человек, который не хочет понимать, никогда не поймёт.
Ехали молча полчаса. Потом Виктор остановил машину у придорожного кафе, взял два стакана кофе из автомата и вернулся.
— Надь, — сказал он, протягивая ей пластиковый стакан, — ты как?
— Плохо, — призналась она. — Но легче, чем я думала. Мы сделали правильно. Она бы нас загнала в гроб.
— Знаю. — Он отхлебнул горький кофе, поморщился. — Знаешь, что она мне в детстве говорила? «Я тебя родила, я тебя и убью». В шутку, конечно. Но сейчас я понял, что это была не совсем шутка. Она готова нас убить своим эгоизмом.
— Вить, а давай мы будем приезжать не раз в месяц, а когда сами захотим? Когда у нас будет настроение и силы. А если она будет скандалить, сразу уезжать. Без разговоров.
— Договорились, — кивнул он. — И никакого огорода. Никогда. Пусть хоть травой зарастет по самую крышу.
Они доехали до дома поздней ночью, уставшие до такой степени, будто не сто двадцать километров проехали, а все десять тысяч. Надежда сняла пластырь с поясницы, выпила обезболивающее, легла и сразу уснула. Виктор ещё долго сидел на кухне, смотрел на телефон, который молчал. Мать не звонила, не писала, не слала аудиосообщений в «Ватсапе».
На следующее утро, в десять часов, телефон ожил. Зинаида Павловна звонила, будто ничего не случилось.
— Сынок, ты извини, я вчера погорячилась. Давление скакануло. Ты когда приедешь картошку окучивать?
Виктор посмотрел на Надю, которая сидела за столом и многозначительно подняла бровь. Он включил громкую связь и сказал:
— Мама, я же вчера всё сказал. Огорода не будет. Если хочешь нас видеть, мы приедем через три недели, на один день, без лопат и мотыги. Не хочешь, твоё право.
Трубка молчала секунд десять. Потом Зинаида Павловна заговорила спокойным, даже ласковым голосом:
— Ну, как хочешь, сынок. Только запомни: когда я умру, на дом не надейся. Всё отпишу соседке, она меня уважает, в отличие от некоторых.
— Пожалуйста, — сказал Виктор. — Завещай. Мне ничего не надо. А тебе желаю здоровья и спокойствия. Всё, мам, пока.
Он положил трубку, заблокировал номер на час, чтобы не перезванивала, и пошел в гараж. Надя вымыла посуду, включила любимый сериал и с удивлением поняла, что впервые за много лет не чувствует за спиной страха перед грядущей субботой, перед лопатой. Страх исчез, а вместо него пришло что-то похожее на покой.
Через две недели они всё-таки съездили. Зинаида Павловна встретила их ледяным молчанием, демонстративно выключила телевизор и ушла в спальню, хлопнув дверью. Они оставили на столе продукты — молоко, хлеб, сыр, колбасу, фрукты — и через полчаса уехали. Огород стоял заросший.
Надя подумала было: «А может, ну его, поможем?» — но тут же одернула себя, потому что знала: если помогут один раз, всё начнется заново. Тот же скандал, тот же шантаж, те же больные спины и пустые кошельки.
На обратной дороге Виктор включил музыку, старую, восьмидесятых, и они молча слушали, как Высоцкий хрипит что-то про коней, которых нельзя останавливать на полном скаку. И было в этом что-то правильное, почти символическое.
С тех пор прошло три месяца. Зинаида Павловна звонит почти каждый день, но теперь Виктор взял правило: разговор не дольше пяти минут. Если мать начинает кричать — кладёт трубку. Если шантажирует смертью — тоже. Огород, она всё-таки выполола. Рассказала, что ползала по-пластунски. Но урожай, скорее всего, сгниёт, потому что поливать некому. Виктор предлагал нанять кого-нибудь, но Зинаида Павловна отказалась — «не пущу чужих». Что ж, её право.
Они, конечно, ещё не раз поругаются, и Зинаида Павловна ещё не раз устроит скандал. Может быть, однажды она действительно перепишет дом на соседку, или ещё что-нибудь в том же духе. Но это уже не важно. Потому что линия, за которую нельзя заходить, была пройдена в ту ночь, когда разбитый пульт от телевизора ударился в стену, а вслед машине летело проклятие. И они не вернутся назад.