В покоях султана Ахмеда царил полумрак. Сквозь резные мраморные решетки едва пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая персидские ковры в цвет запёкшейся крови. Султан сидел на низком диване, откинувшись на парчовые подушки, которые уже не казались ему мягкими.
На рядом сидела пятилетняя Фатьма-султан. Тяжёлая парча её кафтана холодила руки отца, но он не отпускал её. Он гладил её по густым волосам, каждый раз натыкаясь пальцами на шёлковую ленту, которой были стянуты её косы.
— Доченька моя луноликая,— тихо сказал он, но девочка не подняла головы.
Фатьма уткнулась носом в вышитую золотом подушку на коленях отца. Её тонкие пальцы судорожно сжимали край его кафтана.
— Отец, — её голос прозвучал глухо, срываясь на детский шёпот. — Матушка сказала, что мы уедем. Что мы расстанемся с этим дворцом. Ей грустно, она плакала ночью, когда думала, что я сплю. Я никогда не увижу больше тебя, отец? Матушка сказала, что братик останется во дворце.
Она подняла голову, и султан Ахмед увидел в её глазах ту самую глубину боли, которую он привык видеть у взрослых женщин гарема. Слёзы ещё не текли, но уже блестели на ресницах.
— Нам с матушкой придется расстаться с тобой? — спросила дочь, и её нижняя губа предательски дрогнула.
Султан Ахмед почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он поднял руку и осторожно, словно боясь разбить хрусталь, убрал прядь волос с её лица.
— Так нужно, Фатьма, — его голос был твёрдым, но в горле стоял ком. Он сказал просто и беспощадно: — Так нужно.
Но маленькая девочка была не просто любимой дочерью падишаха. В ней текла кровь османских завоевателей. Она не заплакала. Вместо этого она крепче обхватила его шею руками и прижалась щекой к его щеке, чувствуя колючую бороду.
— Отец, — прошептала она ему на ухо так, словно поверяла великую тайну. — Если так нужно, пусть так и будет. Но я не хочу в старый дворец. А матушка там зачахнет. И я тоже.
Она отстранилась, чтобы видеть его лицо. В её взгляде был не детский каприз, а что-то похожее на мольбу равного.
— Ты султан, — сказала Фатьма. — Ты можешь всё. Позволь нам остаться там, где ты сможешь нас навещать. Позволь мне видеть тебя не раз в год, а каждый день. Не отправляй нас. Я прошу тебя. Я не хочу с тобой и с братиком расставаться.
Слово «приказываю» не подходило. Она была мудрее своего возраста. Она уговаривала.
Султан Ахмед закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслись законы династии, шёпот янычар, интриги валиде-султан. И всё это разбилось о маленькие ладони, которые доверчиво лежали на его груди.
Он вздохнул так тяжело, словно поднимал меч. А затем поцеловал дочь в макушку и сказал то, что никогда не говорил ни одному визирю:
— Хорошо. Я поговорю с матерью. Вы не поедете в старый дворец. Я не могу видеть в твоих глазах печаль.
Фатьма улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки прорвались наружу, и снова уткнулась в его плечо. А султан Ахмед понял, что только что проиграл самое важное сражение в своей жизни — и выиграл его.
Двери покоев Бану султан с шумом распахиваются, и Фатьма султан влетает внутрь, словно ураган. На ее лице сияет такая ослепительная улыбка, какой служанки не видели уже много дней — с тех пор, как над дворцом нависла угроза изгнания.
Бану султан, утомленно сидящая у окна с четками, вопросительно поднимает бровь, но не успевает она спросить о причине такого волнения, как Фатьма бросается к ее руке.
— Матушка! — голос девочки дрожит от счастья. — Матушка, мы остаемся!
Бану султан замирает, боясь поверить. Она вглядывается в глаза дочери, ища обман. Но Фатьма, перебивая саму себя, выпаливает:
— Только что я была у отца. Отец…наш повелитель… — она сглатывает комок в горле, — он передумал. Наш дом — здесь!
С этими словами Фатьма опускается на колени и кладет голову на колени. Бану султан сначала застывает статуей, но затем ее глаза наполняются слезами облегчения. Она поднимает дрожащую руку и гладит дочь по волосам, шепча молитву благодарности.
— Твой отец проявил милость, — тихо говорит мать, и в её голосе впервые за долгое время звучит не политический расчет, а искренняя материнская нежность. — Ты уговорила его, Фатьма?
— Нет, матушка. — Девочка поднимает заплаканное, но счастливое лицо. — Это Аллах услышал мои молитвы. И твои. Отец сказал, что не может видеть в моих глазах печаль.
Фатьма обняла мать.
Ещё не рассвело, лишь первые серые лучи пробивались сквозь резные ставни, когда Валиде Эметуллах султан резко села на постели. Сердце колотилось где-то у горла, дыхание перехватило. Её правая рука онемела, а во всём теле появилась странная, пугающая слабость.
— Служанки! — голос её прозвучал хрипло, не так властно, как обычно. — Кто там есть?
Из тени выскочила одна из служанок. Увидев бледное лицо госпожи, она побледнела сама.
— Валиде-султан, что с Вами? Позвать немедленно лекарей?
— Позвать, — выдохнула Эметуллах султан, откидываясь на подушки. — И побыстрее. Скажи, что если кто промедлит, поплатится головой.
Пока дворцовая стража бежала в покои придворных лекарей, а служанки суетливо растирали госпоже руки уксусом и шалфеем, Валиде-султан закрыла глаза и прошептала:
— Мой сын… Султан Ахмед. Я не могу покинуть этот мир, пока не узнаю, что ждёт его и империю.
Через час, когда лекари, осмотрев повелительницу, прописали кровопускание и травяные настои, Эметуллах подозвала к себе самую верную Афифе калфу.
— Выполни то, о чём я скажу. Никому ни слова .Ты отправишься в город и найдёшь гадалку. Ту самую, старую, что живёт за мечетью Сулеймание. Говорят, она видит то, что скрыто от смертных. Привези её во дворец тайно, через задние ворота.
Калфа поклонилась и исчезла.
Спустя два часа.
В покои Валиде-султан бесшумно вошла сгорбленная старуха в тёмном платке. Её глаза — мутные, словно покрытые пеленой, — вдруг сверкнули неземным огнём. Она опустилась на колени, но Эметуллах султан нетерпеливо махнула рукой:
— Без церемоний. Подойди ближе. Я не о себе хочу знать. О сыне. О султане Ахмеде Что ждёт его? Долго ли он будет править? Прославится ли?
Старуха достала из-за пазухи медную чашу с водой, бросила туда три капли чёрного масла и несколько крупинок неизвестного порошка. Она долго вглядывалась в круги на воде, шепча что-то на непонятном языке. Пламя свечи заколебалось без ветра.
Наконец гадалка подняла голову. Её голос, хриплый и торжественный, разнёсся по комнате:
— Слушай меня, Валиде-султан, и запомни каждое слово. Твой сын, Ахмед, будет править долго. Гораздо дольше, чем ты думаешь. Трон под ним не покачнётся.
Эметуллах султан замерла, боясь дышать.
— Я вижу годы и годы его власти, — продолжала старуха. — Он не будет подобен воинам-предкам. Нет. Он поведёт империю иным путём. При нём во дворец войдут книги и цветы. Новшества, каких не знала Османская земля, расцветут, как сады в апреле.
— Новшества? — переспросила Эметуллах султан с тревогой. — Не опасно ли это?
— Всё, что он сделает, останется в веках.
Глаза гадалки закатились, голос стал глубже.
— Он пригласит мастеров и художников. Топкапы наполнится музыкой и стихами. При нём люди забудут о войнах и увидят эпоху, которую назовут великолепной. Тюльпаны будут цвести там, где раньше цвела только кровь.
Старуха замолчала. В комнате стало тихо, лишь потрескивала свеча.
Валиде-султан, которая ещё утром чувствовала себя разбитой и слабой, медленно приподнялась на подушках. Её глаза, только что туманные от боли, теперь горели торжеством.
— Ты уверена? — спросила она шёпотом.
— Вода не лжёт, — ответила гадалка. — Эпоха твоего сына войдёт в историю как время расцвета и радости.
Эметуллах султан повернулась к рядом стоящему Джаферу Аге:
— Отведите её обратно. Заплатите в десять раз больше обещанного. И чтобы язык её был крепко замкнут до самой смерти.
Когда гадалку увели, Валиде-султан долго сидела неподвижно, глядя на утреннее солнце, которое наконец залило золотом покои. Ей показалось, что слабость отступила. Она подняла руку — онемение прошло.
— Долго править… Тюльпаны вместо крови… — прошептала она. — Да услышит Аллах твои слова, старая ведьма.
И впервые за много дней Валиде Эметуллах Султан улыбнулась спокойно и уверенно. Будущее, которое ещё утром казалось туманным и пугающим, теперь предстало перед ней в сиянии грядущей славы её сына.
Тайный ход. Несколько минут спустя.
Джафер-ага, верный слуга Валиде-султан, вел гадалку узким каменным коридором. Сырость и холод пронизывали до костей. Единственный факел в его руке отбрасывал пляшущие тени на древние стены, помнившие не один десяток заговоров.
Старуха еле передвигала ноги, опираясь на посох. И вдруг — резко остановилась. Так резко, что Джафер-ага чуть не налетел на неё.
— Что такое? Идём быстрее, пока стража не сменилась, — прошептал он с тревогой.
Но гадалка не двигалась. Она подняла своё морщинистое лицо к потолку, будто прислушиваясь к чему-то, чего Джафер слышать не мог. Глаза её заволокло белой пеленой. А затем она прошептала — тихо, но с такой леденящей кровь уверенностью, что у аги мурашки побежали по спине:
— Жаль мне Валиде-султан… Жаль.
Джафер-ага нахмурился:
— О чём ты, старуха? Только что при дворе ты пела славу султану Ахмеду. Долгое правление, новшества, великолепная эпоха… Что изменилось?
— То, что сказано при свечах и воде — правда, — ответила гадалка, не открывая глаз. — Султан Ахмед будет править долго. Эпоха будет великолепна. Но я не сказала всего.
Она резко схватила Джафера за руку. Её пальцы — холодные, цепкие, как когти — впились в его запястье.
— Предатели, ага. Предатели рядом. Очень рядом с повелителем.
— Какие предатели? — голос Джафера дрогнул. — Назови имена!
— Имена? — гадалка горько усмехнулась, и в полумраке факела её беззубый рот напоминал чёрную рану. — Вода не называет имён, ага. Вода показывает лица, но они в тумане. Я вижу только… тени. Те, кто улыбается султану в лицо, а за спиной точат кинжал. Те, кто пьёт с ним шербет, а в мыслях держит яд. Те, кто целует край его кафтана, а в душе уже примеряет корону.
Джафер-ага проговорил:
— Ты же сама напророчила долгое правление! Как могут предатели погубить того, кому суждено править долго?
Старуха открыла глаза. В них больше не было белой пелены — только глубокая, вековая печаль.
— Долгое правление не значит лёгкое, ага. Я сказала то, что увидела: он будет на троне долгие годы. Но я не сказала, каким будет этот путь. Предатели не сбросят его завтра. Не через год. Возможно, не через десять лет. Но они будут рядом. И однажды… однажды, если их не остановить, они нанесут удар. Не в спину, нет. В самое сердце империи.
— И что же мне делать? — спросил Джафер, чувствуя, как под его расшитым золотом кафтаном выступает холодный пот.
— Тебе? — гадалка посмотрела ему прямо в глаза. — Тебе нужно найти их, ага. Перерыть дворец сверху донизу. Следить за каждым, кто приближается к султану Ахмеду. За визирями, за стражами, за лекарями, даже за теми, кто стелет ему постель. Предатели среди своих. Всегда среди своих.
Она сделала шаг вперёд, и её шёпот стал ещё тише — едва слышимым, но оттого ещё более страшным:
— Если ты не найдёшь их… они уничтожат трон. Не завтра. Но они уничтожат. И тогда никакое долгое правление не спасёт. Потому что трон может стоять, но султан… султан станет лишь тенью. Марионеткой. Или мучеником. Выбирай, ага.
Джафер-ага молчал. Факел в его руке затрещал и едва не погас, когда капля горячей смолы упала на каменный пол.
— Почему ты не сказала этого Валиде султан ?— спросил он наконец.
— Потому что Валиде-султан больна, — ответила гадалка. — Её сердце не выдержит такого пророчества сегодня. А ты — ты сильный. Ты выдержишь. И ты сделаешь то, что нужно. Найди их, Джафер-ага. Найди предателей, пока не стало слишком поздно.
Она разжала пальцы, отпуская его руку, и побрела дальше по тёмному коридору, оставив агу стоять в одиночестве с тяжелой ношей на плечах.
Джафер-ага вытер пот со лба и посмотрел в сторону гаремных покоев, откуда доносились отголоски утренней жизни.
Предатели рядом с повелителем, — пронеслось у него в голове.
Теперь он знал то, чего не знала даже сама Валиде-султан. И эта тайна была тяжелее любой короны.