Кольцо с бирюзой я надела камнем к ладони. Так удобнее: мыть посуду, разбирать сумку, мазать Соне локти. Так камень не цепляется за жизнь.
– Лид! Где спортивная форма Марка?! Он орёт, что опоздает!
Артур крикнул из коридора. Голос ровный, будто спрашивает, куда жена положила его носки. Не голос отца двоих детей.
– В шкафу. Нижняя полка. Синий пакет.
– А размер какой сейчас? Я хотел новую купить…
Я поставила кружку. Подошла к двери. Артур стоял у шкафа в домашней футболке, с телефоном в руках. Марк рядом, в одних трусах, канючил про то, что классная его убьёт.
– Тридцать четвёртый, рост сто сорок.
– Точно?
– Точно.
– Ты лучше разбираешься.
Одиннадцать лет брака. Марку девять, Соне пять. И это «ты лучше разбираешься» звучит у нас чаще, чем «доброе утро».
Я вернулась на кухню.
На столе – список. Запись Сони к аллергологу на вторник. Оплатить Марку шахматы. Забрать химчистку – рубашку Артура в первую очередь, ему в командировку. Анализы свои, которые откладываю четвёртый месяц. Напомнить Артуру, что в субботу у его матери день рождения.
Внизу – одна строчка, которую я вчера стёрла ластиком и написала заново.
«Позвонить Фаине».
Фаина – моя школьная подруга. Сейчас педиатр в районной поликлинике. И единственный человек, при котором я не держу лицо.
Я набрала.
– Лид, – сказала Фаина вместо «привет». – Ты когда ела нормально?
– Вчера. Кусок сыра над раковиной.
– Лида.
– Фа, я не могу сейчас.
– У тебя всегда «не могу сейчас». Ты знаешь, что такое «замужняя мать-одиночка»?
Я усмехнулась. Чай остыл.
– Это я, что ли?
– Это ты. И пол-страны. Приезжай в четверг. На обед. Без отговорок.
Из коридора:
– Лид! А где Сонин комбинезон?!
Я закрыла глаза.
– На батарее. Сушится со вчера.
– Мокрый!
– Значит, тёплая кофта и штаны. Штаны в прихожей на крючке.
Фаина помолчала.
– Приезжай, Лид. Я серьёзно.
-----
В среду ночью Соня проснулась с криком.
Не астма – она сдирала с себя кожу. Щёки, локти, сгибы колен. Такое бывает раз в месяц, но каждый раз я вскакиваю раньше, чем просыпаюсь. Этот звук – скулёж ребёнка от зуда – у меня в голове прописан как сирена. Лет на двести вперёд.
Тюбик мази. Ватные диски. Прохладная вода. Не показывать, что у меня сердце в горле.
– Сонечка, мама тут. Дай ручки.
Соня хваталась за мою ночную рубашку. За стеной Артур спал в беспроводных наушниках – по ночам он слушает подкасты про инвестиции, «чтобы лучше засыпать». Подкасты глушат плач ребёнка.
Я просидела с ней сорок минут. Пока руки не перестали гореть. Пока она не уснула, зажав мой палец в своей горячей ладошке.
Смотрела на её ресницы, слипшиеся от слёз. На щёку, которую только что смазала кремом в четыре слоя.
За три года атопии Артур ни разу не встал к ней ночью. Ни одного раза. «Ты всё равно встаёшь первой», «У тебя лучше получается её успокоить», «Я утром на работу».
Я встала. Прошла на кухню. Открыла ноутбук.
Не для работы.
Я создала документ. Назвала «Инструкция». И начала печатать.
Режим Сони по часам. Что ей нельзя: молочное, яйца, клубнику, цитрусы. Аптечка на верхней полке над холодильником. Телефон Фаины. Телефон воспитательницы. Телефон аллерголога – доктор Сомова, вторник, пятнадцать часов.
Режим Марка. Школа, продлёнка, шахматы по вторникам и четвергам. Забирать в четырнадцать пятнадцать. Не ест варёный лук и гречку. Боится собак.
Я печатала и не замечала, что улыбаюсь. Сухо, криво, но улыбаюсь.
Утром Артур вышел на кухню в халате. Налил себе кофе.
– Ты бледная. Плохо спала?
– У Сони ночью был приступ.
– А чего меня не разбудила?
– А толку, Артур?
– Лид, ну хватит. Я же помогаю.
Я поставила кружку на стол. Так, что чай не плеснул.
– Помогаешь – это кому? Разве Соня и Марк – мои дети, а не наши?
Он моргнул. Открыл рот. Закрыл.
– Ты же знаешь, что я имею в виду.
– Знаю, – сказала я. – В том-то и беда.
Я вышла в прихожую. Сунула руку в карман его зимней куртки – нужны были ключи от машины. Пальцы зацепились за бумажку. Чек.
Рыболовный магазин. Воблеры, катушка, «снасть премиум». Сто восемьдесят тысяч. Оплата картой, позавчера.
За крючки.
Я четвёртый месяц откладывала Соне увлажнитель воздуха за семь тысяч. Третий месяц – логопеда Марку, по две тысячи за приём. «Сейчас сложный месяц».
Я положила чек обратно. Ровно, как было.
-----
В четверг я приехала к Фаине в поликлинику. Обед – час между приёмами. Она сидела в кабинете в халате, доедала гречку из пластикового контейнера и одновременно подписывала карточки.
– Садись. Второй контейнер твой.
– Фа, я не голодная.
– Сядь и ешь.
Я села. Взяла ложку. Гречка была тёплая, с кусочками курицы. Я не помнила, когда в последний раз ела горячее сидя.
Фаина отодвинула стопку карточек и посмотрела на меня.
– Ну?
– Что ну?
– Лид, ты на себя посмотри. У меня мамочки после родов выглядят лучше. Что происходит?
Я молчала. Гречка во рту стала тяжёлой.
– Он не помогает, – наконец сказала я. – Вообще. Он «помогает».
– Это разные слова?
– Очень. «Помогает» – это когда он раз в неделю вынесет мусор и ждёт, что я скажу спасибо. Это когда он за всю жизнь сына ни разу не узнал размера его обуви. Это когда я под утро мажу Соне локти, а он в наушниках слушает подкаст про инвестиции. Это когда за столом у его матери он даёт ей мной покомандовать, чтобы самому не связываться.
– А ты?
– А я везу. Всегда везу. Работа, дети, врачи, садик, школа, уроки, готовка, день рождения его матери, подарки его сёстрам, анализы свои, которые четвёртый месяц откладываю. А он «помогает».
Фаина отложила ложку.
– Уходи.
– Куда?
– Не от него. От обязанностей уходи. На неделю. Одна. Без него, без детей, без списков. Иначе ты сломаешься.
– У меня дети, Фа.
– У детей есть отец.
– Он не справится.
– Значит, самое время ему научиться. Или это уже не его дети?
Я смотрела в контейнер. Гречка остывала.
– А если что-то случится?
– Лид. Случится – позвонишь мне. Я Соню знаю с пелёнок. Приеду, если что. Телефон всегда включён.
В коридоре под дверью кто-то закашлялся – очередь. Фаина посмотрела на часы.
– Через пять минут начинаю приём. Послушай меня один раз в жизни. Не спрашивай у него разрешения. Не проси. Не объясняй. Поставь перед фактом. Потому что если будешь спрашивать – он найдёт двести причин, почему «сейчас не время».
Я встала. Обняла её. Она была ниже меня на полголовы и пахла больничным мылом.
– Я подумаю.
– Лид. Не думай. Делай.
Я вышла в коридор. Мимо прошла молодая мама с ребёнком на руках – ребёнок хрипел, мама плакала. Я прошла мимо и поймала себя на том, что автоматически прикидываю: небулайзер там нужен или нет.
Села в машину. Не завела. Достала телефон и набрала в поиске: «Санатории Кисловодск».
Первая ссылка. Вторая. Третья. Закрыла.
Рано. Ещё рано.
Завела машину. Поехала забирать Соню из сада.
-----
В субботу был день рождения свекрови.
Капитолина Ильинична. Шестьдесят семь лет, вдова, бывший завуч. Подарок я купила ещё в среду – шёлковый шарф, тот самый, который она месяц назад «случайно» показала мне в витрине. Испекла шарлотку. Надела тёмно-синее платье, которое ношу раз в год и только к ней.
Артур в машине сказал:
– Маме сказал, что подарок от нас двоих.
– От нас двоих.
– И шарлотку.
– И шарлотку.
– Ты лучшая, Лидок.
Я смотрела в окно. Дворники скребли с асфальта мартовский снег.
За столом собралось человек двенадцать. Сёстры Артура, их мужья, тётя Эмма из Саратова, какие-то ещё лица. Свекровь во главе, довольная.
Между салатами разговор зашел про детей.
– А ваша-то Сонечка, – спросила тётя Эмма, – всё с сыпью мается?
– Атопический дерматит, – сказала я. – Справляемся.
– Ох, Лидочка, – вздохнула свекровь. – Ты накручиваешь. Все дети чешутся. У Артурчика тоже что-то было – перерос. Ты просто тревожная мать. Сейчас это модно.
Я улыбнулась. Сделала глоток вина.
– А вот у Светочки дети не знают, что такое болеть, – продолжала свекровь. – И не потому, что повезло. Светочка не носится с ними, как курица с яйцом. Артурчику легче дышится с такой женой, которая не делает из мухи слона.
Света – младшая сестра Артура – посмотрела в тарелку.
– Капитолина Ильинична, у Сони диагноз от аллерголога. Это не моя тревожность.
– Ну вот, опять. Артурчик, скажи ей.
Артур посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Лид, не начинай, мама же старенькая».
Вот тут во мне что-то сдвинулось.
– Выйду на воздух, – сказала я.
– Тебе плохо? – забеспокоилась Света.
– От шарлотки тошно.
Я взяла пальто и вышла.
Во дворе пахло тающим снегом и чьим-то шашлыком. Я прислонилась к чужой машине. Достала телефон.
Зашла в приложение банка. Мой личный счёт, с фриланса. Сто двадцать – копила Марку на летний лагерь.
Перешла в сервис бронирования. Санаторий в Кисловодске. Одноместный номер. С понедельника по пятницу. Оплатить. Списалось девяносто четыре тысячи.
Я посмотрела на свои руки. Кольцо повернулось камнем наружу. Камень отражал фонарь.
Вернулась к столу. Доела холодец. Улыбалась, где надо. Свекровь уже рассказывала про какую-то соседкину внучку, «просто золото».
Дома ночью Артур обнял меня в постели:
– Ты молодец, что при маме не спорила. Её не переделаешь.
– Угу.
– Ты лучшая, Лидок.
Я молчала.
-----
В понедельник я встала в шесть.
Сварила овсянку. Погладила Марку рубашки на неделю вперёд. Сложила Соне комплекты одежды по пакетам, подписала дни недели. Проверила аптечку. Собрала сшитую папку – «Инструкция». На обложке печатными буквами: «ДЕТИ. ПРОЧТИ. ВАЖНО».
Рядом – свою карту, с лимитом сорок тысяч. И записку: «На продукты и аптеку. На рыбалку не трогать».
В прихожей собрала чемодан. Плащ, смена белья, книжку, зарядку. Кольцо с бирюзой оставила в шкатулке на комоде.
Дети ещё спали. Артур храпел в наушниках.
Я зашла к Марку. Он лежал морской звездой. Провела ладонью по его вихрам. Не проснулся.
Потом к Соне. Она обнимала Гриба – плюшевого зайца. Я поцеловала её в тёплый висок.
– Мам? – пробормотала она.
– Спи. Папа отведёт тебя в садик. Я уезжаю на работу, вернусь в пятницу. Позвоню.
– Хорошо, – и провалилась в сон.
Я закрыла дверь. Тихо.
В лифте поймала своё отражение. Бледная, без макияжа, с мешками под глазами. Но впервые за долгое время – с прямой спиной.
Такси ждало у подъезда.
В девять я была в аэропорту. В полдень – в воздухе. К трём часам девушка на ресепшене санатория сказала: «Добро пожаловать, Лидия Сергеевна, корпус в парке, второй этаж».
Я поставила чемодан в номер. Открыла окно. Пахло сосной. Где-то за корпусом кто-то играл на скрипке – не очень хорошо, старательно.
Я легла на кровать прямо в пальто.
И уснула днём. Без будильника. Без одного уха, настроенного на детский кашель.
Телефон поставила на беззвучный. Не выключила – я не сумасшедшая, у меня дети. Просто без звука.
Проснулась, когда за окном синело. Посмотрела в экран. Двадцать пропущенных от Артура. Десяток сообщений. От свекрови – четыре.
«Лид, где Сонин комбинезон?»
«Она не ест кашу, это нормально?»
«Она чешется, что мазать?»
«Марк потерял сменку!»
«ЛИДА. Ты где?»
«У меня совещание в среду, я не могу не пойти».
«Такого даже от тебя я не ожидала» – от свекрови.
«Ты не знаешь, что я на самом деле о тебе думаю. Вернёшься – поговорим».
Я перечитала последнее дважды.
Я не знаю. Хорошо.
Я набрала Артура. Он снял с первого гудка.
– Лидия!! Ты где?!
– В отпуске.
– В КАКОМ отпуске?! Тут дети!
– У которых есть отец. Папка с инструкцией – на кухне. Всё по часам. Телефоны врачей, учителей, воспитательницы. Деньги на карте рядом с папкой.
– Ты шутишь?
– Нет.
– А если у Сони приступ?
– Читай папку, пункт шесть. Если что – звони Фаине, её номер на первой странице.
– Лида, это…
– Это пять дней, Артур. В пятницу буду. За это время ты, возможно, впервые узнаешь, узнаешь собственных детей получше.
Пауза. Я слышала, как он дышит.
– Мать тебе этого не простит.
– Это её право.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты бросила детей!
– Я оставила их с отцом. Это называется – у детей два родителя.
– Я на тебя подам…
Он осёкся.
– На что? – тихо спросила я.
Тишина. Долгая.
– Лид, я…
– Открой папку, Артур. Уложи Соню в девять, не забудь крем. Марка забирать в два пятнадцать. В четверг у него шахматы. Если к пятнице дети будут здоровы – значит, ты справился.
Я нажала отбой.
Села на кровать. Руки тряслись. Впервые – не от страха.
Подошла к окну. Скрипач уже не играл. На скамейке в парке сидела пожилая пара, держась за руки.
Телефон завибрировал. Вера, соседка с площадки.
«Лид, ты где? К вам свекровь приехала, орёт на Артура, у меня стёкла дрожат. Всё в порядке?»
Я улыбнулась. Впервые за день – по-настоящему.
«В порядке, Вер. Всё под контролем».
«Ну дай бог. Мужики такие – пока носом не ткнёшь, не поймут, что нос у них есть».
Я убрала телефон. Спустилась в столовую. Взяла суп, хлеб, компот. И ела двадцать минут не вставая. Никого не кормила, кроме себя.
Ночью я всё-таки не выдержала. Вскочила в два часа от того, что мне приснилось: Соня чешется, и я не могу до неё дотянуться, руки короткие, как у куклы. Я села в кровати, мокрая от пота, и набрала Фаину.
– Фа, я не могу.
– Ты где?
– В Кисловодске. Я уехала.
– Молодец.
– Мне приснилось, что у Сони приступ и я не могу дотянуться. Я сейчас поеду обратно.
– Лида. Тихо. Дыши. Скажи мне: он звонил тебе сегодня?
– Сегодня не звонил. Вчера.
– Значит, справляется. Если бы не справлялся – звонил бы.
– Я не усну.
– Ты выпей воды. Открой окно. И позвони мне утром. Если утром тебе всё ещё будет так плохо – я сама к ним заеду. Хорошо?
– Хорошо.
Я налила воду из графина. Выпила залпом. Распахнула окно. Холодный ночной воздух пах хвоей и чем-то сладким – может, жасмином, я плохо разбираюсь в растениях.
Легла. Лежала с открытыми глазами. Потом закрыла их и подумала: а что если он и правда справится?
Эта мысль была страшнее, чем мысль о том, что не справится. Потому что если справится – значит, он мог всегда. Просто не делал.
Утром я Фаине не позвонила. Не понадобилось.
-----
Прошло три недели.
Я вернулась в пятницу, как обещала. Дети были целы. Квартира в относительном порядке. Артур – с отросшей щетиной и тенями под глазами. На кухонном столе лежала открытая папка, исчёрканная его пометками.
Он посмотрел на меня, как на незнакомую женщину. Сказал только одно:
– Я не знал, что это – каждый день.
Мы не помирились.
Я перенесла свои вещи в маленькую комнату – ту, что была моим кабинетом. Сплю там. Артур в нашей спальне. Дети между нами, как челнок.
Соня дважды засыпала у меня на руках со словами: «Мам, ты не уедешь больше?». Марк спросил, почему папа сам забирает его из школы. Я сказала: «Так теперь будет. Пока что».
Свекровь обзвонила всю родню. Теперь я – «та самая, что бросила детей». Тётя Эмма прислала мне пятиминутное голосовое про «женскую долю». Я не дослушала.
Артур ходит по квартире тихо, как виноватый. В субботу сам отвёл Соню к аллергологу – впервые. Записал в блокнот, что сказала доктор Сомова. Блокнот положил мне на стол: «Проверь, я ничего не упустил?». Я проверила. Всё на месте.
Во вторник вечером я случайно услышала через приоткрытую дверь детской:
– Пап, а почему мама в другой комнате спит?
– Мама отдыхает, Сонь.
– А ты теперь всегда будешь мне локти мазать?
Пауза. Я стояла в коридоре и не дышала.
– Всегда, Сонь.
– А вы будете снова обниматься?
– Спи, маленькая. Это взрослые вопросы. Всё будет хорошо.
Я ушла на кухню. Села за стол. Налила себе чая из заварочного чайника, который он теперь заваривает сам – с пакетиками, по-своему, не так, как я. Чай был крепкий и горький.
А в среду на площадке меня остановила Вера.
– Лид, зайди на минуту.
Я зашла. Она налила чай, помолчала.
– Давно хотела сказать. Боялась – не моё дело. Год назад Артур сидел на ступеньках подъезда. Пьяный. И плакал. Сказал мне: «Подал на развод. Не выдержу я её. Рядом с ней чувствую себя ничтожеством». Через неделю встретились – говорит: «Забрал заявление. Куда я без неё. Без неё всё развалится за день». Я молчала. А сейчас вижу – ты сама на ноги встаёшь. И хочу, чтоб ты знала.
Я отставила чашку.
Вот что значило «ты не знаешь, что я на самом деле о тебе думаю». Я думала – претензии. А это был страх.
Одиннадцать лет он жил рядом со мной и боялся, что без меня его жизнь рассыплется за сутки. Когда я уехала на неделю, его страх подтвердился.
Я вернулась в квартиру. Артур сидел на кухне, в той же футболке. Пил чай из моей любимой кружки. Посмотрел – и не сказал ничего.
Я тоже.
Прошла мимо него в бывшую спальню – туда, где на комоде всё ещё стояла моя шкатулка. Открыла её. Кольцо с бирюзой лежало там, где я его оставила в то утро. Три недели назад. Я взяла его – холодный серебряный ободок, тёплый камень.
Надела на палец. Камнем наружу.
Впервые – наружу.
У каждой из нас был этот момент – когда хочется просто уехать. Я уехала. А вы?