Звёзды шуршали, тьма разносила затхлые смрады, а потом, когда тьма разорвалась потоком света, звёзды обернулись блестящими мусорными пакетами, космос обратился нутром мусорного бака.
Не в первый раз ребёнка нашли в мусорном баке во дворе дома. Не в первый раз его нашли спящим в баке соседи, когда выбрасывали мусор. Не в первый раз соседи гневно сокрушались, убеждая, что ребёнок может задохнуться или его может раздавить под тяжестью наваленного мусора. Не в первый раз укоризненно сокрушалась мама, убеждая, что надо поставить мусорные баки старого образца — с открытым верхом и высокой каймой.
Когда мама и старшая сестра забирали ребёнка домой, мама впервые сказала, что у них неблагополучная семья. Старшая дочь приказала: «Не говори так», взяла ребёнка под руку и поспешила домой, оставляя маму в пустом дворе у мусорного бака. Дома сестра умыла ребёнка, смыла все запахи и подумала радостно, что смыла позор: ребёнок прочёл это по её просветлевшему лицу, когда она вытирала его, и подумал, что она сама ребёнок, хоть ей и было двадцать лет.
Ребёнку было пять, он это знал, запомнил, ведь об этом ему напоминали даже слишком часто. Но по тому, что он чувствовал и как себя вёл, можно было сказать, что ему пятьсот лет: он всё время хотел спать, не хотел ни с кем разговаривать, не хотел играть в игрушки и ежесекундно витал даже не в облаках, а в заоблачных туманностях.
Сестра уложила ребёнка, стала читать ему сказку. Он не мог выхватить ни слова, только смотрел на книжку в руках сестры — потрёпанную, с выцветшей картинкой на обложке, с оторванным корешком, вместо которого выдавалась бурая бумага, похожая на срез коры.
Потом зашла мама, в стесняющем безмолвии прошла к кровати, села, отодвинув сестру. Свет заходящего дня вызолотил её кожу и волосы, высветлил синяк на её скуле, сделав похожим на лепесток пиона, и озарил её глаза, запустив в них искры пламени. «Ты из-за нас с папой это делаешь?» — серьёзно, как взрослого, спросила мама. «Нет», — по-старчески раздражённо отрезал ребёнок, толком не поняв, что она имела в виду. Он попросил прочитать ему сказку про девочку, которая полетела в кроличью нору. Ребёнок не знал, что такое нора, но представлял как тёмный угол под лестницей, в котором поют пауки. Мама вышла из комнаты, вместе с ней зашло солнце, укрыв их с сестрой мягким полумраком. Сестра постояла, растерянно глядя по сторонам, и сказала: «Я тебе сказку про девочку и кроличью нору не рассказывала и не знаю такой», — и продолжила читать изорванную книжку. Ребёнок ничего не слышал, он только смотрел на облупленную краску на ногтях сестры и видел на них распускающиеся розы. Он хотел бы подарить такие розы маме, чтобы согнать с её лица хмурую меланхолию, он знал, что такое меланхолия.
Всегда после захода солнца мама делалась серой и грустной, её раздирали когтистые сомнения, и, чтобы выстоять перед ними, она пила солнечное снадобье, которое согревало душу и дарило храбрость. Когда ребёнок впервые увидел, как мама пьёт это снадобье на кухне, он понял, что ей нужно остаться одной. Сестра тогда где-то ночевала, и злой демон, вселившийся в папу, как медведь-шатун, раскидал всё по квартире и ушёл. Ребёнок остался один в комнате, но темнота была такая густая, населённая созданиями, которые злорадствовали над слабостью глаза не видеть без света и чуткостью уха различать даже лёгкие колебания воздуха у самой кровати и взмах перепончатых крыльев под потолком. Ребёнок не выдержал, откинул одеяло и, жмурясь, вслепую помчался на кухню, где горел добрый свет. На кухне он нашёл маму, спасавшуюся от сердечной тьмы принятием солнечного снадобья в бликовой бутыли. Над её головой привычно жужжала чёрная коробка, похожая на скворечник без крыши и без птиц. Глаз коробки показывал другой мир, где кричали красиво либо с мечом, либо с державой и скипетром в руках, а всеведущий голос Отца Мира рассказывал, как называются эти вещи, когда и кто ими пользовался, и в какой стране. Иногда Отца Мира прерывала злобная ведьма «реклама», которая рассказывала о волшебных и ненужных, но легкодоступных вещах из магазина.
Ребёнок шагнул назад, отворил входную дверь, прокрался в подъезд и сбежал вниз, насчитав двадцать ступенек. Темнота двора его не пугала, а темнота мусорного бака манила, потому что бак напоминал древний каменный дом с круглым окошком, дольмен. Ребёнок знал, что такое дольмен.
Поселившись в дольмене на ночь, ребёнок впервые почувствовал себя как дома и заснул, убаюкиваемый утробной тишиной плотного мрака.
В тот первый раз, как и в следующие, домашние не сразу нашли его, потому что не вдруг спохватились, а нашли его соседи. Все они — и соседи, и домашние — сразу нашли объяснение и предисловие этой истории, только сам ребёнок после пробуждения не мог вспомнить, как попал в мусорный бак. Ему сказали, что у него кратковременная потеря памяти. Это он понял: он знал, что такое память.
Родители забеспокоились, все соседи заволновались, весь двор всполошился из-за ребёнка, который ночевал в помойке, в мусорке, в компосте, — в месте, где можно было задохнуться до смерти. Называли это место по-разному, кто как предпочитал. Ребёнок сам знал, что ночевал в приюте смерти, — смерть спихнули в мусорный бак и сделали этот саркофаг неприкасаемым, пытаясь предать смерть забвению.
И все в один голос согласились, что надо что-то менять, надо как-то отвадить мальчика от пропасти, наставить; что с такими вещами не играют; что в мусорный бак нельзя соваться, как нельзя чиркать спичками и совать пальцы в розетку. Папа сделался суровым и сначала предлагал поставить ребёнка в угол, потом передумал и стал каждый вечер читать ему инструкции по технике безопасности, взятые с работы. Он читал их громогласно, как в рупор, но ребёнок ничего не слышал, только вглядывался в чёрный гнилой зуб, мелькавший во рту отца при каждом слове, как туча среди белых облаков.
Бабушка начала постоянно названивать, просила передать ребёнку трубку и долго, гаркающе и грозно говорила о том, как нужно мыться и что такое микробы и бактерии, и почему они опасны, и как их надо избегать. Сестра совала ему в руки планшет и смартфон, увещевая, что все нормальные дети увлекаются перебрасыванием точек и фигурок по экрану, и ему тоже должно нравиться. Ребёнок вяло отворачивался — так, как следовало бы отвернуться при виде помойки. Одна мама ничего не говорила, горестно вздыхала и гладила его по голове. Они с папой стали чаще ругаться после того, как соседи заявились к ним второй раз, приведя ребёнка под руку с измазанным кетчупом лицом, в перепачканной пижаме, на которой рыжие лисы местами пожелтели и почернели.
Родители кричали, разбивали что-нибудь, а потом обязательно выбрасывали это «что-нибудь» в урну под раковиной. Но ребёнка совсем не заботили крики домашних, они напоминали о других криках — воинственных кличах, о которых повествовал Отец Мира. Эти воинственные кличи когда-то тоже были для ребёнка домашними, потому что он не знал жизни вне битвы — ратное поле было его домом, но он собирал кусочки этой жизни в памяти только посреди затхлой ночи в мусорной обители.
Все вокруг были уверены, что знают, почему ребёнок укрывается в мусорном баке. Ребёнок тоже знал, но забывал каждое утро, когда просыпался в гуще чёрных мешков.
В этот раз он проснулся посреди ночи, не уверенный, что ему что-то снилось. Дома ему виделись бесцветные сны, поэтому он как будто и не спал, а только отключался на время, как компьютер в их комнате с сестрой.
В коридоре тикали-такали старые ходики, за стеной яростно шептались родители, сестра мирно спала на соседней кровати, под потолком хлопали крылья незримого создания. Ребёнок выскользнул из кровати и, едва касаясь пола босыми ступнями, проскользнул в коридор, бесшумно надел и зашнуровал кроссовки. Он расшевелил круглую защёлку замка, шаркнул за дверь, отворившуюся и затворившуюся неслышно, как верный друг, скрыв его уход.
Под присмотром луны ребёнок засеменил к большой урне, пышной и чёрной, как обугленный каравай, с разинутым ртом, что пожирал запакованные нечистоты. Чтобы достать до этого рта, ребёнок подтащил брёвнышко, что поживало в кустах с другими братьями-брёвнышками, которые превращались в стулья, когда соседи жарили мясо во дворе, задавая лету запах шашлыка.
Ребёнок подтянулся ко рту большой урны, спихнул пяткой брёвнышко и провалился в темноту. Темнота по-матерински обняла его, окружила ароматами — острыми и густыми, рьяными и робкими, родными. Они одни казались привычными и неизменными, они одни читали сказки, которые ему нравились, сказки снов: только в объятиях запахов-изгоев, под крылом темноты он видел сны. По запахам он находил себя, как по детским фотографиям знакомятся со своей незапамятной незапятнанной версией.
Во сне он видел великую библиотеку и выбирал одну и ту же книгу — иссохшую, в толстых складках морщинистой кожи, — открывал её на первой попавшейся странице. Все страницы были с картинками, все картинки были разные: узоры расплетающихся линий, как те, что выписаны на ладони. Эти линии оплетали его и затягивали в сказки, которые некогда были былью.
Эти сказки никогда не повторялись, но в них будто бы возделывалось одно неповторимое зерно: он всегда был мусорщиком в разных проявлениях: жрецом и лекарем, священником и санитаром, бдительным блюстителем вечной тишины прошлого.
Когда сон подходил к концу, картины пролетали перед глазами со скоростью света, обращая хронологию в прах, понижая крики и голоса до мусорного шёпота, нестройного, но имеющего больший смысл, чем крики, слышимые наяву.
Ты пришёл не то с востока, не то с запада… Там, где нет сторон света, есть заплата пространства и расы… Ветер относил бури на поклон тебе… Ты сложен из объедков реальности, и место вне времени, свалка причин — схрон твоих прошлых жизней. Не переключайся, если хочешь узнать свою судьбу. Не переключайся, если не хочешь выключиться.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.