Я забеременела осенью 81-го. Обрадовалась невероятно. Это шанс. Теперь точно отпустят. Беременную не возьмут на приёмы. Девять месяцев свободы, потом декрет, ребёнок. Может, за это время всё изменится?
Сообщила завучу. Она выслушала, кивнула.
— Сказала: «Понятно. Значит, до родов ты свободна от приёмов. После родов через три месяца возвращаешься».
— Три месяца? Но декрет же полтора года!
Валентина Павловна посмотрела на меня как на дуру.
— Декрет для обычных работниц. Ты балерина Большого театра. Тебе нельзя долго простаивать. Форму потеряешь. Фигуру. Через три месяца — нянька с ребёнком, а ты на работу. И на приёмы тоже. Поняла?
Я поняла. Но решила бороться. Может, после родов что-то изменится. Может, найду способ отказаться.
Девять месяцев беременности были самыми счастливыми в моей жизни. Живот рос, я чувствовала толчки малышки внутри. Серёжа ходил вокруг меня на цыпочках, оберегал, заботился. Мы выбирали имена, покупали детские вещи, обустраивали комнату. Я репетировала до седьмого месяца, потом ушла в больничный. Последние два месяца провела дома, читала, вязала, мечтала о будущем.
Дочка родилась в июне 82-го. Назвали Аней. Крошечная, три килограмма, с тёмными волосиками. Я смотрела на неё и плакала от счастья.
— Моя девочка. Чистая, невинная. Я сделаю всё, чтобы защитить её. Чтобы она никогда не прошла через то, что прошла я.
Серёжа был на седьмом небе, носил дочку на руках, пел ей колыбельные. Мы были счастливой семьёй. Обычной советской семьёй с ребёнком в двухкомнатной квартире. Я верила, что так будет всегда.
Ане исполнился месяц. Позвонила завуч, поздравила с рождением дочери. Спросила, как здоровье. Потом сказала:
— Через два месяца ждём тебя на работу. И приёмы возобновляются, подыскивай няню.
Я попыталась отказаться. Сказала, что кормлю грудью, что ребёнку нужна мать, что не могу оставить дочку.
Валентина Павловна холодно:
— Перейдёшь на смеси. Миллионы матерей так делают. С ребёнком будет няня. Тебе выделим хорошую, проверенную. Государство не может ждать, пока ты в декрете просидишь. У нас планы, гастроли, новые постановки. Тебе нужно возвращаться в форму. И обязательства никто не отменял. В сентябре — первый приём после твоих родов. Готовься.
Она положила трубку. Я держала на руках спящую Аню, смотрела на её личико и понимала: я не смогу защитить её, не смогу защитить даже себя. Система сильнее.
Серёжа заметил, что я изменилась, стала раздражительной, нервной, плакала без причины, много пила. Он пытался поговорить, спрашивал:
— Лида, что случилось? Может, послеродовая депрессия? Давай врачу покажемся?
Я отмахивалась, говорила, что просто устала, недосыпаю, гормоны. Он верил. Старался помогать по дому, с ребёнком. Был идеальным мужем. Это делало всё ещё хуже. Его доброта, забота, любовь. А я его обманываю. Продолжаю обманывать. Снова начну ездить на приёмы, и он ничего не узнает. Будет думать, что его жена на служебных концертах, а она в постелях чужих мужиков.
В сентябре нашли няню. Пожилая женщина Вера Ивановна, бывшая медсестра, добрая, ответственная. Она приходила к восьми утра, оставалась до позднего вечера. Аня привязалась к ней быстро. Я была благодарна за это и ненавидела себя за то, что рада, что дочка привязалась к чужой женщине, потому что мне нужно было на работу и на приёмы.
Первый приём после родов был в октябре. Дача под Звенигородом. Я ехала в автобусе и думала: может, после родов тело изменилось, может, им не понравлюсь, откажутся от меня. Но нет. Всё было как всегда. Концерт, фуршет, приватные беседы. Я снова востребована.
Вернулась утром. Аня спала, Серёжа спал. Вера Ивановна дремала в кресле. Я прошла в ванную, смыла с себя грязь, смотрела в зеркало. Мне двадцать шесть лет. У меня муж, дочка, карьера, квартира. Успешная жизнь по советским меркам. Почему же я хочу умереть?
Серёжа стал замечать странности. Я часто уезжала на эти концерты. Раз в месяц, а то и два. Возвращалась поздно или вообще под утро. Была бледная, отстранённая. Пила больше обычного. Стала холодной в постели. Не могла заставить себя быть близкой с мужем после того, как побывала с другими мужчинами. Это казалось ещё одним предательством.
Однажды он прямо спросил:
— Лида, что происходит? Почему ты такая холодная? Я делаю что-то не так?
— Ничего ты не делаешь не так. Это я. Я просто устала. Работа, ребёнок, всё навалилось. Прости.
Он обнял меня и сказал:
— Давай возьмём отпуск, съездим куда-нибудь. В Крым, на море. Отдохнёшь, всё наладится.
Мы поехали в Ялту в ноябре 83-го. Оставили Аню с Верой Ивановной на неделю. Жили в санатории, гуляли по набережной, ездили в Ливадию. Серёжа был нежным, внимательным. Пытался вернуть близость между нами. Я старалась. Правда, старалась. Но не могла. Между нами была стена. Невидимая, но непробиваемая.
Последний вечер отпуска мы сидели на балконе номера. Море шумело внизу. Серёжа держал меня за руку.
— Лида, я люблю тебя. Очень люблю. Но чувствую, что теряю тебя. Ты где-то далеко, не со мной. Скажи, что не так. Ты разлюбила меня?
Я посмотрела на него. На его честные глаза, полные боли. Захотела сказать правду, закричать: «Я не разлюбила, я люблю тебя! Но меня заставляют спать с другими мужчинами. Меня используют как вещь. Я не могу отказаться, потому что тогда потеряю всё. Я в ловушке, понимаешь? В ловушке!»
Но сказала:
— Нет, Серёж, не разлюбила. Просто устала. Всё наладится, обещаю.
Он поверил или сделал вид, что поверил. Мы вернулись в Москву, жизнь продолжилась. Работа, репетиции, приёмы. Муж, дочка, ложь.
К 1984 году трещина в браке стала пропастью. Серёжа почти не разговаривал со мной. Приходил с работы, играл с Аней, ужинал молча, ложился спать. Я спала на диване в зале. Мы жили под одной крышей, но были чужими людьми.
Однажды вечером он сказал:
— Лида, давай разведёмся. Так больше нельзя. Ты несчастна, я несчастен. Анечке нужны счастливые родители, а не два человека, которые терпят друг друга.
Я не стала спорить. Просто кивнула. Он прав. Развод — единственное честное решение.
Мы развелись весной 85-го. Без скандалов. Тихо. Аню оставили со мной. Серёжа съехал к родителям. Приходил каждые выходные, забирал дочку гулять. Платил алименты исправно. Был хорошим отцом. Просто больше не был моим мужем.
После развода я осталась одна. С четырёхлетней дочкой, с карьерой, построенной на грязи, с бутылкой вина по вечерам. Аня росла с няней, и я танцевала на сцене. И продолжала ездить на приёмы, потому что другой жизни я не знала, потому что выхода не было. Система проглотила меня целиком, и я больше не сопротивлялась.
1986 год начался с надежды. В марте на XXVII съезде партии Горбачёв объявил о перестройке и гласности. Новое мышление, новая политика, открытость. По телевизору говорили, что теперь будет по-другому, что можно критиковать недостатки, говорить правду, что страна меняется. Я слушала эти речи и думала: может, теперь и моя жизнь изменится? Может, в атмосфере гласности можно будет отказаться от приёмов? Сказать «нет» этой системе?
Мне было тридцать лет. Десять лет в Большом театре. Десять лет на этих приёмах. Сотни ночей. Сотни мужчин. Сотни унижений. Я устала. Смертельно устала. Хотела просто танцевать. Только танцевать. Без этой грязи.
Аня пошла в первый класс. Умная девочка, красивая, Серёжины глаза, моя улыбка. Училась хорошо, занималась танцами в кружке при Дворце пионеров. Педагог говорила: у неё талант, отдайте в хореографическое училище.
Я категорически отказывалась. Ни за что. Что угодно, но только не балет. Не хочу для дочери той судьбы, что была у меня. Аня спрашивала:
— Мама, почему ты не хочешь? Я хочу танцевать, как ты, стать балериной.
Я обнимала её, говорила:
— Доченька, балет — это очень трудно. Это боль, травмы, каждый день до крови. Давай ты выберешь что-то другое. Может, музыка или рисование?
Она обижалась, не понимала. Как я могла объяснить семилетнему ребёнку, что не хочу для неё той жизни, которую прожила сама? Что за красивыми пачками и пуантами скрывается такая грязь, от которой не отмыться?
В сентябре 1986 позвонила завуч.
— Лида, на следующей неделе приём. Особый. Очень важные гости из республик. Будь на высоте.
Я собралась с духом.
— Сказала: «Валентина Павловна, мне тридцать лет. Я десять лет отработала в этой системе. Сейчас перестройка, гласность, всё меняется. Может, пора и мне измениться? Я хочу отказаться от этих приёмов. Хочу только танцевать. Пожалуйста».
Она молчала несколько секунд, потом рассмеялась. Холодно, зло.
— Ты думаешь, перестройка что-то изменит? Думаешь, система рухнет, потому что Горбачёв говорит красивые слова? Наивная дурочка. Система никуда не денется. Она была до Горбачёва, будет после него. Люди, которые у власти, они никуда не уйдут. Им нужны развлечения. Им нужны вы. И пока они у власти, ты будешь ездить на приёмы. Поняла?
— Но я не могу больше! Десять лет. Я отдала десять лет. У меня дочка. Я хочу просто быть матерью, балериной, человеком.
Валентина Павловна говорит жёстко:
— Не можешь? Хорошо. Увольняйся из театра. Лиши себя сцены, квартиры, зарплаты. Иди на завод уборщицей. Только учти: дочка твоя в хорошей школе учится. В школе для детей номенклатуры. Там места по блату. Твой блат кончится вместе с работой в Большом. Анечку переведут в обычную школу. Районную, где тридцать человек в классе и учителя-пьяницы. Да и вообще, одинокой матери без связей трудно будет. Может, органы опеки заинтересуются: а правильно ли мать воспитывает ребёнка? Может, оформлять в детдом, если мать не справляется? Понимаешь меня?
Я поняла. Это не просто угроза мне. Это угроза моему ребёнку. Если откажусь, пострадает не только я. Пострадает Аня.
— Сказала: «Хорошо. Я поеду на приём».
Валентина Павловна довольна.
— Молодец. Так и знала, что ты девочка разумная.
Но я не сдалась. Решила действовать по-другому. Если система работает на угрозах, значит, мне нужна защита. Нужен кто-то влиятельный, кто может прикрыть меня. У Серёжи на работе был начальник, Виктор Петрович. Инженер высокого ранга, член партии, связи в Моссовете. Серёжа иногда рассказывал о нём. Хороший человек, справедливый, помогает людям. Я решила обратиться к нему.
Нашла его на работе, зашла в его кабинет, представилась.
— Я бывшая жена Сергея Комарова. Нужна помощь. Очень серьёзная.
Виктор Петрович удивился, но пригласил сесть. Выслушал внимательно. Я рассказала. Не всё, но достаточно. Сказала, что меня заставляют ездить на приёмы к высшим партийным работникам. Что это не просто концерты, а совсем другое. Что я хочу отказаться, но мне угрожают увольнением и проблемами для дочери. Что нужна помощь.
Он слушал молча. Лицо становилось всё серьёзнее. Когда я закончила, он долго смотрел в окно. Потом сказал:
— Лидия, я вам поверил. Знаю, что такие вещи происходят. Слышал. Но понимаете, вы просите меня вступить в конфликт с людьми, у которых власть. Они могут уничтожить не только вас, но и меня, мою семью, мою карьеру.
— Я понимаю. Но вы же член партии. Говорят, что перестройка, гласность, справедливость. Разве партия не должна защищать простых людей от произвола?
Он грустно улыбнулся.
— Должна. В теории. На практике партия защищает тех, кто у власти. Лидия, я хотел бы помочь. Честное слово. Но не могу. Это слишком опасно. Для всех нас. Простите.
Он проводил меня до двери. На прощание сказал:
— Держитесь. Может, действительно что-то изменится со временем.
Я ушла. Поняла: помощи ждать неоткуда. Я одна.
Через два дня поехала на тот приём с республиканскими начальниками. Было хуже обычного. Они пили много, вели себя грубо. Один из них, председатель какого-то облисполкома из Средней Азии, был особенно мерзким. Хватал за руки, говорил пошлости, смеялся. Я терпела. Думала о дочке. Ради неё я могу вытерпеть всё.
После того приёма я заболела. Температура, слабость. Пролежала неделю в постели. Врач сказал: нервная истощённость. Вам нужен отдых, Лидия Михайловна. Санаторий, покой, иначе может быть срыв. Но как мне взять отдых, если система не отпускает?
В октябре произошло событие, которое изменило всё. Ко мне после спектакля подошла женщина лет тридцати пяти, худая, в потертом пальто, с умными печальными глазами.
— Представилась: «Катя Морозова, журналистка. Работаю в газете „Московский комсомолец“. Можно мне поговорить с вами?»
— О чём?
Она оглянулась, понизила голос.
— О том, что происходит с балеринами после закрытых приёмов? Я знаю. Не всё, но многое. Хочу написать статью, правду. Сейчас гласность. Можно писать то, что раньше нельзя было. Люди должны знать, что творится за парадным фасадом советской культуры.
Я испугалась. Отступила на шаг.
— Не знаю, о чём вы говорите. Никаких приёмов. Только концерты для партийного руководства. Обычные культурные мероприятия.
Катя посмотрела на меня грустно.
— Вы боитесь. Понимаю. Но если молчать, это никогда не кончится. Сколько ещё девочек пройдут через то, что прошли вы? Сколько жизней будет сломано? Давайте вместе остановим это. Я не назову ваше имя, если не хотите. Просто расскажите. Хотя бы анонимно.
Я покачала головой.
— Нет, я не могу. У меня дочка. Если я скажу хоть слово, её жизнь разрушат. Простите.
Развернулась и ушла. Но слова Кати застряли в голове. А что, если она права? Что, если молчание делает меня соучастницей? Что, если я могу остановить эту систему, но не делаю из страха?
Катя начала искать меня. Звонила, ловила после репетиций, присылала записки. Писала: «Пожалуйста, помогите. Вы не одна. Есть другие девушки, которые готовы говорить. Вместе мы сильнее».
Я встретилась с ней в кафе. Она показала мне черновики статьи. Там были факты, имена некоторых чиновников, свидетельства двух балерин, которые согласились дать показания анонимно, рассказы о приёмах, о том, что там происходило.
— Это правда? — спросила я. — Кто-то действительно согласился говорить?
Катя кивнула.
— Двое. Но этого мало. Нужно больше голосов. Нужны имена, даты, места. Конкретика. Иначе статью не пропустят. Скажут, что клевета.
Я долго сидела молча. Думала.
— Если дам показания, это конец. Меня уничтожат. Карьеру, репутацию. Всё. Может, и дочку отберут. Но если не дам, система продолжит работать. Другие девочки пройдут через ад.
Сказала:
— Мне нужно время подумать.
— Катя, времени нет. Статью нужно сдать к концу месяца, иначе момент упущен. Сейчас атмосфера такая, что можно писать правду. Через полгода может закрыться это окно.
Я пообещала ответить через неделю. Мы обменялись телефонами и разошлись.
Всю неделю я думала, ночами лежала без сна, взвешивала.
— Что важнее: моя безопасность или правда? Моё спокойствие или справедливость?
Думала о Маше, которая вскрыла вены в восемнадцать лет. О Свете, которая спилась и умерла в тридцать. О десятках девочек, которые прошли через эту мясорубку. О тех, кто придёт после.
Решила: расскажу. Но анонимно. Без имени, без лица. Просто ещё один голос в статье. Может, это что-то изменит?
Позвонила Катя.
— Сказала: «Я согласна. Давайте встретимся, я всё расскажу».
Она обрадовалась.
— Спасибо. Вы делаете важное дело. Встретимся завтра. Я записываю на диктофон. Потом расшифрую. Ваше имя не будет фигурировать. Обещаю.
Мы договорились встретиться на следующий день в парке Сокольники. Нейтральное место. Безопасное.
Той ночью я почти не спала. Думала, что скажу. Какие факты назову. Как рассказать о десятилетии унижения, чтобы это звучало не как жалоба, а как обвинение системе.
Утром, собиралась идти навстречу, зазвонил телефон. Незнакомый мужской голос:
— Лидия Михайловна, это дежурная из морга. Вас просили вызвать. Нужно опознание тела. Екатерина Морозова. В её записной книжке ваш телефон был.
Мир остановился.
— Что случилось?
— Самоубийство. Выбросилась из окна своей квартиры. Вчера вечером. Соседи нашли утром.
Я поехала в морг. Опознала тело. Это была Катя. Бледная, с закрытыми глазами. Мёртвая.
Следователь, пожилой майор с усталыми глазами, задал несколько вопросов. Как я её знала, о чём мы общались?
Я сказала:
— Она брала у меня интервью для статьи о балете. Мы виделись пару раз.
Майор кивал, записывал. Потом сказал:
— Понятно, она, видимо, в депрессии была. Записку оставила. Написала, что не видит смысла. Типичное самоубийство.
Я посмотрела на него. Увидела в его глазах то, что он не говорит вслух. Он знает. Знает, что это не самоубийство, но делает вид, что верит.
Ушла из морга, села на лавочку у входа, сидела, смотрела на серое небо. Понимала: это не самоубийство, это убийство. Катя знала слишком много, готовила статью, её убрали. Выкинули из окна и оформили как суицид.
И я могла её спасти. Если бы сразу рассказала всё, не тянула неделю, если бы не боялась, она бы успела опубликовать статью, была бы под защитой публичности. Но я боялась. И она умерла. Это моя вина. Я могла спасти её, но не спасла.
После похорон Кати я месяц не выходила из дома. Не танцевала, не репетировала. Пила. Много пила. Вера Ивановна занималась Аней, а я лежала на диване с бутылкой водки и смотрела в потолок.
Театр звонил. Завуч требовала выйти на работу. Я не отвечала на звонки. Думала: пусть увольняют. Всё равно всё кончено. Система победила. Она всегда побеждает. Можно сопротивляться. Можно пытаться бороться. Но она сильнее. Она убивает тех, кто пытается её раскрыть.
Серёжа пришёл. Забрал Аню к себе на несколько дней.
— Сказал: «Лида, ты спиваешься. Возьми себя в руки. Подумай о дочери».
Я посмотрела на него. Хотела крикнуть: «Ты не понимаешь! Я убила человека! Своим молчанием, своим страхом я убила!»
Но сказала только:
— Уходи, оставь меня.
Он ушёл, забрал Аню. Я осталась одна, с бутылкой, с виной, с пониманием, что выхода нет. Система непобедима.
90-й год. Мне тридцать четыре. СССР трещит по швам. По телевизору показывают митинги, выступления оппозиции, дискуссии о будущем страны. Люди говорят о свободе, демократии, правах человека.
Старая система рушится, но моя личная система никуда не делась. Я продолжала танцевать. Вернулась на работу после того запоя. Завуч устроила мне разнос, но не уволила. Слишком ценный кадр. Продолжала ездить на приёмы. Правда, теперь реже. Раз в два-три месяца. Система давала сбои. Чиновники были заняты спасением своих постов, своих привилегий. Им было не до развлечений.
Аня училась в пятом классе. Умная, серьёзная девочка. После смерти Кати я изменилась. Стала холоднее, жёстче, много пила. Аня видела мать пьяной, видела слёзы по ночам. Не понимала, что происходит. Спрашивала:
— Мама, почему ты плачешь?
Я обнимала её, говорила:
— Всё хорошо, солнышко. Просто устала.
Серёжа женился снова. На коллеге по работе. Они ждали ребёнка. Он по-прежнему приходил к Ане каждые выходные, но видела его всё реже. У него теперь новая семья, новая жизнь. Чистая жизнь. Без той грязи, что была со мной.
В августе 90-го произошёл путч. Танки в Москве, ГКЧП, Ельцин на танке. Три дня страна замерла. Я смотрела новости и думала: может, это конец? Может, если старая система падёт, моя тюрьма тоже рухнет?
Путч провалился. СССР начал разваливаться. Республики объявляли независимость. В декабре — Беловежские соглашения. Конец Советского Союза. Я думала: всё, закончилось. Теперь я свободна. Но я ошибалась. Система не умерла. Она трансформировалась.
Те же люди, что были у власти при СССР, остались у власти и после. Просто теперь они называли себя не партийными работниками, а бизнесменами, депутатами, новыми хозяевами жизни. Заводы, фабрики, земли, которые принадлежали государству, они приватизировали. Стали миллионерами за год. Купили себе безопасность, власть, будущее.
И им, как и раньше, нужны были развлечения. Приёмы продолжились. Только теперь это были не дачи партийных функционеров, а особняки новых русских. Не государственные санатории, а частные яхты. Не скромные конверты с зарплатами, а пачка долларов.
Меня вызвали на первый такой приём весной 92-го. Звонил не завуч, а какой-то мужик с криминальным говором.
— Сказал: «Лидия Михайловна, вас приглашают на банкет. Очень важные люди. Хорошо заплатят».
Триста долларов за вечер. Триста долларов. Моя месячная зарплата в театре была теперь около двадцати долларов по курсу. Инфляция съела всё. Продукты дорожали каждый день. Аню нужно было кормить, одевать, в школу собирать. Деньги нужны были отчаянно.
Я согласилась. Приехала на тот банкет. Ресторан на Рублёвке, охрана на входе с автоматами. Внутри — мужики в малиновых пиджаках, золотые цепи на шеях, перстни с бриллиантами. Рядом с каждым — девушки в мини-юбках, с накрашенными губами, с пустыми глазами.
Мне тридцать шесть. Я уже не молодая балерина. Я зрелая женщина. Но спрос есть и на таких. Некоторым нравится, что я звезда Большого театра. Престижно.
Тот вечер был хуже всех предыдущих. Новые хозяева жизни были грубее, примитивнее партийных боссов. Те хоть изображали интеллигентность. Эти не изображали ничего. Брали то, что хотели. Платили и считали, что купили тебя полностью.
Я вернулась домой под утро с тремя сотнями долларов в кармане. Спрятала их в банку из-под кофе. Легла на диван. Думала: почему? Почему система рухнула, страна изменилась, а моя жизнь осталась такой же грязной? Потому что я сама выбрала это. Когда-то давно, в семнадцать лет, я выбрала карьеру вместо достоинства. Выбрала славу вместо чистоты. И теперь расплачиваюсь. Буду расплачиваться до конца жизни.
Но в 92-м я приняла решение.
— Всё, хватит. Мне тридцать шесть лет. Это не тот возраст, когда можно танцевать главной партией. Моё тело изношено двадцатью годами балета и десятилетиями приёмов. Пора уходить. Пока есть остатки достоинства.
Написала заявление об увольнении по собственному желанию. Принесла директору театра. Он удивился.
— Лидия Михайловна, вы что, с ума сошли? Вы ещё можете танцевать. Вы звезда!
— Я устала быть звездой. Устала танцевать. Хочу просто жить.
Он пытался отговорить. Предлагал полставки, гибкий график, но я стояла на своём. Он вздохнул, подписал заявление. Через месяц я уволилась из Большого театра. Двадцать лет карьеры закончились.
Мне позвонили те самые новые хозяева жизни. Предлагали продолжать ездить на банкеты. Теперь даже не под видом культурных мероприятий. Просто как девушка по вызову. Я отказалась.
Один из них приехал ко мне домой. Здоровый мужик под два метра, шрам на щеке.
— Сказал: «Ты чё, совсем очумела? Мы тебе деньги платим, ты на нас работаешь. Будешь ездить и дальше».
Я стояла на пороге своей квартиры. Держала дверь, готовая захлопнуть.
— Нет, не буду. У меня дочка-подросток. Я больше не могу этим заниматься. Найдите другую.
Он усмехнулся.
— Другую? Да девок полно. Но ты особенная. Прима Большого театра. Это престижно, понимаешь? Наши клиенты хотят именно тебя.
— Тогда пусть они разочаруются. Я ухожу.
Он сделал шаг ко мне. Я отступила в квартиру, схватила с тумбочки нож для бумаги.
— Ещё шаг — и воткну. Не шути со мной. У меня больше нечего терять.
Он посмотрел в мои глаза. Увидел там то, что заставило его отступить. Он понял. Я серьёзно. Готова убить. Или быть убитой. Но не сдамся.
Плюнул на пол. Развернулся. Ушёл. Крикнул с лестницы:
— Пожалеешь! Всё жалеют, кто от нас уходит!
Я захлопнула дверь, села на пол, прислонилась спиной к двери, тряслась всем телом. Но сделала это. Отказалась. Вырвалась, наконец.
Последствия не заставили себя ждать. Через неделю мне позвонили из жилконторы.
— Сказали: «Лидия Михайловна, вашу квартиру включили в список приватизации, но возникли сложности с документами. Приватизировать не сможете. Квартира остаётся муниципальной, а ваш ордер аннулирован. Съезжайте в течение месяца».
Это была месть. Кто-то из тех, у кого власть, сделал звонок. И меня лишили квартиры. Я не стала бороться. Понимала: бесполезно. У них связи, деньги, власть. У меня ничего. Я проиграла.
Серёжа помог найти комнату в коммуналке. На окраине Москвы, в старом доме без горячей воды. Восемь квадратных метров на двоих с Аней. Мы переехали с вещами в двух чемоданах. Всё остальное продала или раздала.
Работу искала долго. Образование — балерина, опыт работы — двадцать лет в Большом театре, но кому это нужно в 93-м году? Страна в хаосе, заводы стоят, учителям зарплату не платят месяцами, про балет вообще забыли. Устроилась уборщицей в том же Большом театре. Ирония судьбы.
Двадцать лет назад я танцевала на этой сцене под овации. Теперь мыла полы в гримёрных. Девочки, которые приходили в театр, молодые балерины, не знали, кто я. Видели тёть Лиду в застиранном халате с ведром и шваброй. Здоровались вежливо, не более. Никто не узнавал в уборщице бывшую приму.
Аня переживала.
— Мама, почему мы так живём? Почему ты уборщицей работаешь? У тебя же карьера была.
Я обнимала её, говорила:
— Доченька, карьера кончилась. Теперь мы живём по-другому. Зато я рядом с тобой. Каждый день. Это главное.
Она не понимала. Как я могла объяснить четырнадцатилетней девочке, что мама ушла с вершины вниз, чтобы, наконец, почувствовать себя человеком? Что лучше мыть полы и быть свободной, чем танцевать на сцене и быть рабыней?
Первые годы в коммуналке были трудными. Холодная вода, туалет на лестничной клетке, соседка-алкоголичка, которая скандалила по ночам. Аня стеснялась приводить подруг. Я видела, как она мучается, но ничего не могла изменить. Зато я не пила больше. Совсем. После увольнения из театра я не пригубила ни капли алкоголя. Не нужно было забывать. Больше не было того, от чего нужно было бежать.
Жила скромно, на зарплату уборщицы, рублей триста в месяц. На еду хватало, на одежду — нет. Аня донашивала вещи за старшими девочками из школы. Я купалась в холодной воде и радовалась, что есть вода вообще.
Ночами, лежа на раскладушке в коммуналке, я думала о прошлом. О той Лиде, которая танцевала на сцене Большого. О красивых платьях, аплодисментах, славе. О приёмах, грязи, унижении. И понимала: не жалею. Лучше эта коммуналка, чем те дачи партийных боссов. Лучше нищета и свобода, чем богатство и рабство.
98-й год. Дефолт. Страна в очередной раз на грани краха. Люди теряют работу, зарплаты, сбережения. Но для меня мало что меняется. У меня ничего нет, что можно потерять. Есть комната в коммуналке, есть работа уборщицей, есть дочка.
Ане двадцать. Она поступила в медицинский институт. Умная девочка. Училась хорошо, прошла на бюджет. Хотела стать врачом. Я гордилась ею невероятно. Моя дочка не пошла по моим стопам. Не стала балериной. Выбрала другой путь. Чистый путь. Работала медсестрой по ночам, чтобы хоть какие-то деньги были. Учёба днём, работа ночью. Уставала страшно.
Я смотрела на её синие круги под глазами и думала: «Это моя вина. Коли бы я не отказалась от карьеры, не потеряла квартиру, она жила бы по-другому. Училась спокойно, без ночных дежурств». Но Аня не жаловалась. Говорила:
— Мам, всё нормально, я справлюсь. Ты, главное, не переживай.
Однажды она спросила напрямую:
— Мама, почему ты ушла из театра? Почему отказалась от карьеры? Правда устала танцевать?
Я долго молчала, думала, сказать правду. Но как сказать дочери, что мать двадцать лет была в сексуальном рабстве?
— Сказала: «Устала, доченька. Балет — это тяжело, тело не выдерживает, захотела другой жизни».
Она кивнула, поверила. Или сделала вид, что поверила.
В том же 98-м я встретила Марину. Мы не виделись лет пять. Она тоже ушла из Большого, работала педагогом в хореографическом училище. Встретились случайно на улице. Она постарела, похудела. В глазах та же усталость, что двадцать лет назад. Мы зашли в кафе, заказали чай. Сидели, разговаривали о жизни.
Она рассказала, что замужем, двое детей. Работа педагога нравится, хотя платит копейки. Но главное, что свободна, больше не ездит на приёмы.
— Я тоже ушла, — сказала я. — Шесть лет назад. Теперь уборщицей работаю. В том же театре, где танцевала.
Марина посмотрела на меня с уважением.
— Лида, ты молодец, сильная. Не все могут уйти. Многие так и продолжают. Знаешь, система не умерла. Она жива. Просто лица сменились.
— Я знаю. Мне предлагали продолжать, но я отказалась.
Мы сидели молча. Две женщины, прошедшие через один ад. Понимали друг друга без слов.
Марина вдруг спросила:
— Ты когда-нибудь думала рассказать? Публично. О том, что с нами делали?
Я вспомнила Катю. Её мёртвое лицо в морге.
— Думала. Одна журналистка хотела написать статью. Я почти согласилась. Но её убили. Выкинули из окна. После этого поняла: нельзя. Слишком опасно.
Марина кивнула.
— Да. Я знала ту девушку. Катю Морозову. Мы с ней разговаривали тоже, но потом испугалась, не стала давать показания. И она умерла. Это ведь мы виноваты, да? Молчали, когда нужно было кричать. Боялись, когда нужно было бороться.
— Мы не виноваты. Виновата система. Та, что делала из нас товар. Та, что ломала жизни. Мы — жертвы, Марин, невиновные.
Она улыбнулась грустно.
— Хочется верить. Но иногда кажется: если бы все мы, сотни девочек, вышли тогда на площадь и крикнули правду, может, что-то изменилось бы. Но мы молчали. Каждая боялась одна. А вместе мы могли бы победить. Может быть. А может, нас всех убили бы. Кто знает.
Мы попрощались, обнялись на прощание. Марина сказала:
— Давай поддерживать связь. Нам таким нужно держаться вместе.
Я пообещала позвонить, но не позвонила. Слишком больно было вспоминать.
В 2001-м Аня закончила институт, стала врачом, устроилась в городскую больницу. Зарплата маленькая, но работа важная. Она спасала людей каждый день. Я смотрела на неё и думала: вот она, моя гордость. Моя дочка выросла достойным человеком, несмотря на то, какая у неё мать.
В 2003-м Аня вышла замуж за коллегу, хирурга Андрея. Хороший парень, любил её по-настоящему. Свадьба была скромная, человек двадцать гостей. Они сняли небольшую квартиру, начали жить своей жизнью. Я осталась одна в коммуналке. Мне сорок семь лет. Работала уборщицей, получала рублей пять тысяч в месяц. Хватало на еду, немного на счета. Никаких излишеств. Но я была свободна. Наконец-то свободна.
Вечерами сидела в комнате, смотрела в окно. За окном Москва, огни, жизнь. Когда-то я была частью этой жизни, звездой. Теперь я никто, уборщица, о которой забыли. Но я не жалела, правда не жалела. Потому что в той комнате, в коммуналке, в нищете и одиночестве, я была больше собой, чем когда-либо на сцене Большого театра. Там я играла роль, роль прекрасной балерины, а внутри умирала от стыда и боли. Здесь я была просто Лидой, обычным человеком, со своей небольшой зарплатой, холодной водой, старыми вещами. Но с чистой душой. Это была свобода. Настоящая свобода.
2008 год. Мне пятьдесят два. Работаю вахтёром в Большом театре. Перевели с должности уборщицы. Говорят, возраст уже не тот, чтобы со шваброй бегать. Сижу у служебного входа, проверяю пропуска, записываю посетителей.
Молодые балерины проходят мимо. Красивые, лёгкие, с пучками волос и сумками с пуантами. Смотрят на меня, как на мебель. Тёть-вахтёр. Часть интерьера. Не знают, что эта тёть когда-то танцевала на той сцене, куда они сейчас идут.
Однажды проходит группа девочек лет шестнадцати. Ученицы хореографического училища на экскурсию пришли. Педагог ведёт их, рассказывает историю театра. Останавливаются у стенда с фотографиями известных балерин прошлого. Педагог показывает:
— А вот это Лидия Соловьёва, прима 70–80-х годов. Блестящая техника, великолепная Жизель.
Девочки смотрят на фотографию. Молодая, красивая балерина в белой пачке в прыжке. Это я. Тридцать лет назад. Одна из девочек спрашивает:
— А где она сейчас?
Педагог пожимает плечами.
— Не знаю. Ушла из театра в 92-м. Пропала. Возможно, умерла. Бывает с балеринами. Тело изнашивается. Люди уходят рано.
Я сижу за стойкой в трёх метрах от них. Слышу каждое слово. Они не знают, что я здесь. Живая. Не умершая. Просто невидимая. Группа уходит. Я остаюсь за стойкой. Думаю: возможно, умерла. Так и есть. Лидия Соловьёва, прима Большого театра, умерла в 92-м. А та, что сидит сейчас на посту вахтёра, это кто-то другой. Выжившая.
Летом 2009-го ко мне подходит молодая женщина. Лет двадцати пяти, в джинсах, с блокнотом.
— Представляется: «Катя Волкова, журналистка. Пишу книгу об истории Большого театра. Хочу взять интервью у старожилов. Сказали, вы давно здесь работаете».
— Я работаю с 93-го, шестнадцать лет.
— А до этого?
— До этого я танцевала здесь, двадцать лет. С 72-го по 92-й.
Она смотрит на меня внимательнее, достаёт телефон, гуглит что-то, показывает фотографию с того стенда.
— Это вы? Лидия Соловьёва?
Я киваю. Она ахает.
— Вы же звезда были! Легенда! Почему вы вахтёром работаете? Что случилось?
— Долгая история.
— Расскажете? Для книги это важно! История великих балерин не должна теряться.
Я смотрю на неё. Молодая, энергичная, полная энтузиазма. Напоминает ту Катю, Морозову, которую убили за попытку рассказать правду.
— Сколько вам лет?
— Двадцать шесть.
— У вас семья? Дети?
— Нет пока. Замуж не спешу. Карьера важнее.
Я киваю. Понимаю. Молодость, амбиции, вера в справедливость.
— Говорю: «Хорошо, расскажу. Но не для публикации, просто так, чтобы кто-то знал».
Она соглашается. Мы договариваемся встретиться после моей смены. Идём в кафе недалеко от театра. Заказываем чай, сидим у окна. За окном сумерки, Москва зажигает огни.
Я начинаю рассказывать. Сначала. С тринадцати лет, с поступления в училище. О системе, о приёмах, о том, что происходило за закрытыми дверями. О том, что за каждую роль платила не только талантом, но и телом. О попытках вырваться. О Кате Морозовой, которую убили. О решении уйти. О цене этого решения. Говорю долго. Два часа. Чай давно остыл. Официанты смотрят на нас с недоумением: что так долго сидят.
Катя слушает молча. Лицо становится всё бледнее. В глазах — ужас, недоверие, потом понимание. Когда я заканчиваю, она долго молчит. Потом говорит:
— Господи, это же чудовищно! Двадцать лет! Сотни девушек! Как это могло происходить? Как все молчали?
— Все молчали, потому что боялись. Те, кто пытался говорить, умирали. Система защищала себя.
— Но сейчас же другое время. Можно говорить. Нужно рассказать об этом. Люди должны знать.
Я качаю головой.
— Люди не хотят знать. Им удобнее верить в красивую сказку о великом советском балете, о том, как талантливые девочки становятся звёздами. Никто не хочет слышать о том, какой ценой эти звёзды покупались.
— Но вы можете рассказать, дать интервью, написать книгу...
Я усмехаюсь.
— И что дальше? Меня объявят сумасшедшей или клеветницей? Те люди, с которыми я была на приёмах, они ещё живы. Многие у власти. Сенаторы, депутаты, бизнесмены. Думаете, они позволят раскрыть эту историю?
Катя смотрит на меня упрямо.
— Я напишу статью. Даже если вы откажетесь дать имя, я напишу. О системе. О том, что происходило. Пусть люди знают.
Я смотрю на её горящие глаза. Вижу себя тридцать лет назад, наивную, верящую в справедливость. Хочу предупредить: не делай этого, опасно, убьют. Но говорю другое:
— Пиши, если сможешь, если пропустят. Только будь осторожна, не повторяй ошибки Кати Морозовой.
Она обещает. Мы обмениваемся контактами, прощаемся.
Катя Волкова публикует статью в газете «Новая газета» через три месяца. Большой материал на целую полосу. Называется: «Цена славы. Что скрывается за кулисами Большого театра?». В статье — рассказы нескольких балерин. Анонимные. Описание системы приёмов, факты, даты, но без конкретных имён. И моя история. Тоже без имени. Просто балерина Эль. Прима 70–80-х.
Статья вызывает скандал. В интернете обсуждения, споры. Одни верят, другие называют это выдумкой, клеветой. Телеканалы приглашают Катю на передачи. Она говорит, держится. Не называет имена, но настаивает: это правда.
Следователь возбуждает дело, но быстро закрывает. Недостаточно доказательств. Анонимные показания не считаются. Конкретные обвинения не выдвинуты.
Катя звонит мне. Плачет.
— Лидия Михайловна, это провал. Дело закрыли. Говорят, нужны конкретные факты, имена, свидетели, готовые показать лицо. Но никто не хочет. Все боятся.
— Я знаю, я предупреждала.
— Но мы не можем так оставить. Те люди на свободе. Система работает до сих пор.
— Система всегда работает. Меняются лица, названия, но суть остаётся. Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. Пока есть те, кто у власти, будут и те, кого используют.
— Но хоть мы попытались, хоть написали.
— Да, ты молодец, спасибо тебе. Хоть кто-то попытался.
Статьи о Кате перепечатывают несколько изданий. Её читают тысячи людей, обсуждают, спорят. Потом всё затихает. Через месяц о ней забывают. Жизнь идёт дальше. Но для меня что-то изменилось.
Впервые за тридцать лет кто-то рассказал правду. Не полную, не со всеми именами, но правду. И это уже много.
Мне звонит Марина.
— Лида, я читала статью, узнала твою историю. Это ты с журналисткой говорила?
— Я.
— Молодец, спасибо. От всех нас. От тех, кто прошёл через это и не мог рассказать. Ты нашла силы.
— Я не нашла силы тридцать лет назад. Тогда, когда это могло что-то изменить. Сейчас уже поздно.
— Никогда не поздно говорить правду.
Может быть.
Сегодня мне шестьдесят семь. Я на пенсии. Живу в той же коммуналке. Восемь квадратов, холодная вода, соседка-алкоголичка. Пенсия маленькая, рублей пятнадцать тысяч. Но хватает. Я не привыкла к роскоши.
Аня — врач, работает заведующей отделением. Замужем, двое детей. Мои внуки, Алёша и Соня. Они приезжают ко мне каждое воскресенье. Соне девять лет, она гибкая, грациозная. Говорит:
— Бабушка, хочу заниматься балетом. Ты же была балериной, правда?
Я смотрю на неё, вижу себя в девять лет. Девочку из Тулы, которая мечтала о сцене.
— Правда, Сонечка, была.
— И как это? Красиво, да?
— Красиво, но трудно. Очень трудно.
— Я справлюсь. Я сильная.
Аня смотрит на меня вопросительно. Я молчу. Думаю: как мне сказать? Предостеречь. Защитить. Потом говорю:
— Сонечка, если хочешь танцевать, танцуй. Но не в Большом театре. Не в тех местах, где балет — это бизнес, власть, система. Танцуй для себя, для радости, для искусства. Понимаешь?
Она не понимает, кивает, улыбается, убегает играть.
Аня тихо:
— Мам, ты ведь не случайно так сказала? Что-то было в твоей карьере? То, о чём ты никогда не рассказывала?
Я смотрю на дочь. Взрослая женщина сорока двух лет. Врач, мать, сильная личность. Может выдержать правду.
— Была, Анечка. Было много чего. Когда-нибудь расскажу. Но не сегодня.
Она обнимает меня, говорит:
— Я люблю тебя, мам. Какой бы ни была твоя история, ты моя мама. Лучшая мама.
Я плачу. Первый раз за много лет плачу не от боли, а от счастья. У меня есть дочь, которая любит меня. Есть внуки. Есть маленькая комната, где я своя. Есть жизнь. Не яркая, не громкая, но моя. Честная.
Вечером сижу у окна. За окном Москва, огни, жизнь. Я больше не часть этой жизни. Я наблюдатель. Тихая старая женщина в коммуналке, о которой никто не вспоминает. Но я знаю правду. Знаю, что происходило за кулисами Большого театра. Знаю цену славы, триумфа, аплодисментов. Цена в человеческих жизнях, сломанных судьбах, потерянных душах.
И теперь эту правду знают другие. Немногие, но знают. Катя написала статью. Кто-то прочитал, задумался. Может быть, следующее поколение балерин не пройдёт через то, что прошла я. А может, пройдёт. Система живуча. Она мутирует, приспосабливается, выживает.
Но я сделала, что могла. Рассказала. Это мой вклад. Небольшой, но всё же. Я выжила. Прошла через ад и вышла. Не целая, но живая. С шрамами на душе. С памятью о тридцати годах в системе. Но выжила. И это главное.
Где мой дом? Меня спрашивали это много раз. Теперь я знаю ответ. Мой дом там, где я свободна. Где могу смотреть в зеркало и не чувствовать стыда. Где я — Лида. Ни прима, ни звезда, ни товар. Просто Лида. Мой дом — это коммуналка восемь квадратов. С холодной водой, старыми вещами, скромной пенсией. Потому что здесь я дома. Наконец-то, дома.