Даниил переехал в эту квартиру полтора года назад.
Коробки так и стояли в углу.
Он не разбирал их. Зачем, если это временно. Временная работа, временный город, временная жизнь. Настоящая начнется позже. Когда он накопит достаточно. Когда найдет то самое место. Когда будет готов.
А пока можно просто существовать.
Телефон будил его в семь. Душ. Кофе из пластиковой капсулы. Метро. Офис с серыми перегородками. Он садился за компьютер, двигал пиксели, получал правки, двигал пиксели снова. Вечером — обратно. Иногда заказывал еду. Иногда просто пил чай и ложился спать.
Выходные были хуже будней. В будни хотя бы было куда идти.
Ему тридцать четыре. Он не женат. Не влюблен. Не болен. Не беден. Просто… никак.
Однажды ночью он не смог уснуть.
Снотворное закончилось еще во вторник, а новую упаковку он забыл купить. Лежал в темноте, слушал, как холодильник на кухне включает и выключает мотор. В три часа ночи это звучит как чей-то неровный пульс.
Он встал.
Пошел на кухню.
Включил свет — и зажмурился от яркого.
Коробки стояли у стены. Три штуки. Он не помнил, что в них. Какие-то вещи из прошлой квартиры, из позапрошлой жизни. Он подошел, снял верхнюю, поставил на стол. Пыль на картоне была мягкой и серой, как шерсть старого кота.
Внутри лежали книги. Тетради. Пара свитеров, которые он не носил. И в самом низу — старая папка для рисования. Картонная, с синей тесемкой.
Он открыл ее.
Рисунки.
Ему было лет семь или восемь. Акварель. Космос. Планеты с кольцами, ракеты из фольги, инопланетяне с тремя глазами. И один рисунок — странный. Не космос. Мальчик. В белой футболке с вытянутым воротом. Сидит, поджав колени, смотрит прямо на того, кто смотрит на рисунок.
Даниил замер.
Он не помнил, как рисовал это. Вообще не помнил. Но рисунок был его — в углу стояла подпись корявыми печатными буквами: «ДАНЯ».
Он положил папку на стол.
Налил воды из-под крана.
Выпил.
Когда он обернулся, мальчик с рисунка сидел на табурете у окна.
Даниил не закричал. Не удивился даже. Просто стоял и смотрел. Мальчик был точно таким, как на рисунке: белая футболка с вытянутым воротом, худые коленки, стрижка ежиком. От него пахло чем-то летним — нагретой травой, что ли.
— Привет, — сказал мальчик.
— Привет, — ответил Даниил.
Подумал и сел напротив.
— Ты откуда? — спросил он.
Мальчик пожал плечами.
— Ты меня нарисовал.
— Я не помню.
— Я помню, — сказал мальчик.
Они помолчали. За окном ветер качнул ветку тополя. Тень на стене вздрогнула и замерла.
— Почему ты перестал рисовать? — спросил мальчик.
Даниил провел пальцем по краю стола. Дерево было чуть шершавым.
— Некогда.
Мальчик ничего не ответил. Подошел к столу. Посмотрел на папку. Потрогал тесемку — старую, синюю, с махрящимися краями. Аккуратно завязал бантик. Так аккуратно, как завязывают что-то очень важное.
— Я думал, ты забыл, — сказал он тихо.
И отошел к окну.
Мальчик спрыгнул с табурета. Босые ноги бесшумно ступили по холодному полу. Он прижался лбом к стеклу.
— Помнишь, мы ходили смотреть на звезды? — спросил он, не оборачиваясь.
— Помню, — сказал Даниил.
Это было в детстве. Отец брал его на крышу гаража. Они лежали на старом одеяле, и отец показывал созвездия. Большая Медведица. Кассиопея. Летний треугольник. Даниил тогда решил, что станет астрономом. Или космонавтом. Или художником, который рисует космос.
Он не стал никем из них.
— Пойдем, — сказал мальчик.
— Куда?
— На крышу. Тут есть выход?
Даниил знал, что на крышу их девятиэтажки выйти нельзя. Люк закрыт на замок. Но он кивнул.
Они вышли из квартиры.
Поднялись на последний этаж.
Люк был открыт.
Кто-то забыл замок. Или его сломали. Или это просто случилось именно сегодня, именно сейчас.
Они вылезли на крышу.
Город лежал внизу, тихий и темный. Окна горели редко — желтые прямоугольники в черных коробках домов. И над всем этим — небо. Не такое, как в детстве, конечно. Городская засветка съедала половину звезд. Но те, что остались, горели ярко и чисто.
Мальчик лег на спину и стал смотреть вверх. Бетон еще хранил дневное тепло.
Даниил лег рядом. Холод от бетона пополз через футболку.
— Помнишь, мы считали, сколько звезд видно? — спросил мальчик.
Даниил кивнул.
— Ты тогда говорил: «Когда вырасту, буду каждый день смотреть».
Пауза. Где-то внизу проехала машина. Звук отразился от стен и ушел в переулок.
— Ты давно не смотрел.
Даниил хотел что-то сказать. Объяснить. Про работу, про усталость, про то, что в городе звезд почти не видно.
Не сказал.
Просто смотрел вверх. Юпитер висел над крышей соседнего дома. Ровный. Спокойный.
Они лежали долго. Ветер шевелил волосы мальчика. Даниил заметил, что они совсем светлые, почти белые — как у него самого в детстве.
Потом мальчик сел.
— Мне пора, — сказал он.
Они спустились обратно. Молча. В квартире все еще горел свет на кухне. Папка лежала на столе там, где они ее оставили.
Мальчик подошел к столу. Провел пальцем по краю рисунка.
Даниил стоял у двери.
— Ты вернешься? — спросил он.
Мальчик остановился. Подумал. Потом посмотрел на Даниила. Не грустно. Скорее — как смотрят на того, кто еще не совсем проснулся.
— Ты знаешь, где меня найти.
Шагнул к листу.
Исчез.
Только бумага чуть дрогнула. Как от сквозняка. Или от вздоха.
Даниил долго стоял у стола.
Потом открыл ящик. Там лежала нераспечатанная упаковка снотворного. Он взял ее, подержал в руке. Вышел в коридор. Выбросил в мусорное ведро.
Вернулся на кухню.
Достал из папки чистый лист.
Акварельные краски лежали там же, в коробке из-под обуви. Старые, еще детские. Он открыл одну — синюю. Кобальт. Понюхал. Пахло медом и пыльным летом.
Он набрал воды в кружку с трещиной.
Обмакнул кисточку.
И провел первую линию.
Просто синюю полоску поперек белого листа.
Кривую. Неидеальную.
Он не думал, что получится.
Кисточка скользила по бумаге, оставляя влажный след.
Синий.
Потом желтый.
Потом снова синий.
За окном всходило солнце.
Где-то внизу загудел первый трамвай.
Краски пахли медом и пыльным летом.
