Одна из гравюр Жака Калло, датированная 1622 годом, изображает уличную сцену во Флоренции: двое щеголей в огромных шляпах с перьями беседуют прямо под окнами трёхэтажного палаццо. Из соседнего окна служанка вывешивает проветриваться ковёр. Никто не выливает помои. Никто не выкрикивает «Поберегись!». Эта бытовая деталь, зафиксированная художником-реалистом, вступает в прямое противоречие с одним из самых живучих исторических анекдотов. Тем самым, согласно которому каждый уважающий себя горожанин выходил на улицу исключительно в широкополой шляпе, дабы спастись от потока нечистот, щедро изливаемого из окон верхних этажей.
Забавно, что этот миф оброс дополнительными подробностями. Якобы люди бедные, не имея средств на места в театральном партере, пробирались в райки и ложи, прикрывая головы всё теми же шляпами от плевков и объедков, летевших сверху от аристократии. Картина маслом: благородная публика жует цыпленка, кости летят вниз, а внизу стоят крестьяне в гигантских сомбреро и ловят объедки, словно фрисби.
Но если оторваться от анекдотов и обратиться к муниципальным архивам, судебным протоколам и, собственно, истории костюма, выясняется неприятная для любителей «грязного Средневековья» деталь: шляпы с широкими полями выполняли совершенно иные функции. И массовое опорожнение ночных горшков в окна — не более чем позднейшая гипербола, рождённая на стыке романтизма XIX века и плохого знания коммунального права.
Почему никто не выливал горшок на голову прохожему
Начнем с самого уязвимого места легенды — с отсутствия выгребных ям и элементарного чувства самосохранения у жителей средневековых городов. На самом деле муниципальные статуты европейских городов, начиная с XIII века, регулировали санитарное состояние улиц с дотошностью, которой позавидовали бы современные управляющие компании.
Возьмем, к примеру, Париж эпохи Людовика Святого. В 1270 году там был издан ордонанс, предписывающий каждому домовладельцу иметь выгребную яму и очищать мостовую перед своим фасадом. За выброс мусора или содержимого ночных сосудов из окон полагался штраф в 10 су — сумма по тем временам внушительная, сопоставимая с недельным заработком подмастерья. В Лондоне XIV века за подобное нарушение можно было угодить в колодки на площади. А во Флоренции времён расцвета Медичи существовала целая гильдия «золотарей», которые за плату вывозили отходы за городские стены и продавали их фермерам в качестве удобрения.
Разумеется, средневековый город благоухал отнюдь не розами. Канализация в современном понимании отсутствовала, сточные канавы текли вдоль улиц, а во время дождя всё это превращалось в месиво. Однако между «грязью под ногами» и «дождём из фекалий с неба» — дистанция огромного размера. Второе было чрезвычайным происшествием, которое фиксировалось в судебных хрониках именно из-за своей исключительности. Если бы это случалось каждый час, это не стало бы поводом для отдельной записи в реестре штрафов.
Чем на самом деле воняло в театре «Глобус»
Второй слой мифа — театральный. Здесь на помощь приходит воображение романистов, смешавших в кучу английский партер «Глобуса», французский партер театра «Пале-Рояль» и некие мифические «плевки господ». Конструктивная особенность европейского театра XVI–XVIII веков как раз не позволяла шляпе оставаться на голове зрителя по совершенно иной причине.
В английском театре елизаветинской эпохи «дешёвые места» находились прямо перед сценой, и зрители там стояли. Их так и называли — «граундлинги». И вот тут кроется главная проблема мифа: стоять в шляпе с широкими полями, когда сзади тебя подпирает толпа из трехсот человек, стремящихся разглядеть Гамлета, — занятие безнадежное. Поля задевали бы соседей, перекрывали бы им обзор, и дело бы кончилось потасовкой ещё до первого монолога. Шляпы в театре снимали из соображений элементарной вежливости и физической возможности находиться в толпе.
Что касается «летящих объедков и плевков», то здесь произошла путаница с нравами испанских «корралей» (театров под открытым небом), где публика на верхних ярусах — «касуэла» (женская часть) и «тертулья» (священники и интеллектуалы) — действительно могла кидаться скорлупой орехов или огрызками в актёров, если пьеса не нравилась. Но кидались в сцену, а не на головы стоящих внизу. А те, кто стоял внизу, в ответ свистели и улюлюкали. Это был диалог с искусством, а не гигиеническая процедура с использованием головного убора.
Пилигримы, крестьяне и палящее солнце
Истинное происхождение широкополой шляпы куда прозаичнее и, если угодно, рациональнее. Этот предмет гардероба родился не в городской клоаке, а в поле и на большой дороге. Его главный враг — ультрафиолет и дождь.
Уже в XII веке паломники, отправлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела или в Рим, неизменно изображаются на миниатюрах в шляпах с очень широкими, слегка загнутыми спереди полями. К тулье такой шляпы крепилась раковина гребешка — знак святого Иакова. Назначение очевидно: переход занимал недели и месяцы. Паломник шёл по открытой местности, под палящим солнцем Аквитании или ветрами Кастилии. Поля шляпы прикрывали не только лицо, но и шею от солнечных ожогов, а в дождь плотный валяный фетр (а именно из него чаще всего делали такие шляпы) не пропускал влагу к голове.
Крестьянская шляпа, известная во Франции как «шапо де пай» (соломенная) или «шапо де фетр», выполняла ту же функцию во время полевых работ. Интересно, что ширина полей в разных регионах варьировалась в зависимости от климата. В южных областях — Прованс, Лангедок — поля делали шире, до 25–30 сантиметров. На севере, в Нормандии или Фландрии, где солнце не такое агрессивное, поля были уже и больше загибались вверх, чтобы не мешать обзору при пасмурной погоде.
Как аристократы украли у крестьян шляпу
Переход широкополой шляпы из категории «рабоче-крестьянской униформы» в разряд «элитного аксессуара» — один из самых любопытных сюжетов в истории моды. Произошло это, как ни странно, из-за культа бледности и страха перед загаром.
В XVI веке, с расцветом ренессансной культуры, аристократическая бледность становится не просто признаком праздного образа жизни, а чуть ли не религиозным каноном красоты. Венецианки использовали свинцовые белила и уксусные примочки, чтобы кожа казалась прозрачной. Екатерина Медичи ввела при французском дворе моду на езду верхом, но даже во время охоты дамы прятали лица под бархатными масками. Широкая шляпа оказалась идеальным дополнением к этому стремлению укрыться от солнца.
Испанский двор Филиппа II, с его мрачным величием и строжайшим этикетом, подарил Европе знаменитое «сомбреро» — чёрную фетровую шляпу с высокой тульей и плоскими, жёсткими полями. Ширина полей у испанских грандов достигала иногда 40 сантиметров. С такой шляпой невозможно было пройти в узкую дверь, не повернувшись боком, но статус требовал жертв. Именно испанцы привнесли моду на очень широкие поля в Англию и Францию, где они видоизменились в кавалерские шляпы с перьями.
В Англии времён Якова I широкополая шляпа стала символом придворного щёголя. Придворные носили их с таким расчётом, чтобы поля свисали почти до плеч, создавая вокруг лица загадочную тень. Именно в этот период появляется знаменитая «шляпа с полями по-рубенсовски», изображённая на портретах самого художника и его современников.
Кстати, о налогах и запретах
Отдельного упоминания заслуживает экономическая сторона вопроса. Шляпа в XVI–XVIII веках была предметом далеко не дешёвым, а её производство жестко регулировалось цеховыми уставами.
В Лондоне 1784 года, например, правительство Уильяма Питта-младшего ввело налог на шляпы. Ставка зависела от стоимости изделия: если шляпа продавалась дороже 12 шиллингов, налог составлял 2 шиллинга. Для контроля каждый мастер обязан был ставить на готовое изделие гербовую марку. Уклонение от уплаты каралось огромным штрафом в 20 фунтов — годовым доходом мелкого лавочника.
Более того, в разное время в разных странах существовали «законы о роскоши», ограничивавшие ширину полей в зависимости от сословной принадлежности. В Венеции XV века куртизанкам предписывалось носить шляпы с полями определённой ширины, чтобы их можно было издалека отличить от «порядочных женщин». А в некоторых немецких княжествах бюргерам запрещалось носить шляпы из бобрового фетра — материал приберегался для дворянства.
Всё это окончательно разбивает миф о шляпе как о «народном зонтике от помоев». Если у бедняка и была шляпа с полями, он бы скорее продал её на рынке, чем рисковал испортить дорогую вещь, гуляя под окнами в сомнительное время суток. Овчинка выделки не стоила.
Откуда же взялся миф
Остаётся вопрос: если всё было так чинно и регламентировано, почему же миф о «ливне из нечистот» оказался столь живуч? Ответ кроется в культурном сломе XIX века, когда романтики и писатели викторианской эпохи начали активно конструировать образ «тёмного и грязного Средневековья».
Жюль Мишле, французский историк-романтик, в своей многотомной «Истории Франции» живописал ужасы средневековой антисанитарии столь красочно, что его метафоры перекочевали в массовое сознание. Позже эту эстафету подхватили авторы исторических романов вроде Александра Дюма, у которого на страницах «Королевы Марго» герои то и дело уворачиваются от помоев. Наконец, кинематограф XX века — от «Парфюмера» до мультфильмов студии «Мельница» — окончательно зацементировал образ грязной средневековой улицы и прохожих в огромных шляпах.
Забавно, что даже само выражение «поберегись воды» (английское «Gardyloo!», искажённое французское «Prenez garde a l'eau!») — реальный исторический факт, но он относится к эдинбургским переулкам XVIII века, где дома стояли вплотную друг к другу, а водостоков не было. В этом конкретном локальном случае жители действительно выкрикивали предупреждение, выплёскивая содержимое ночных горшков в узкую щель между домами. Но это было исключением даже по меркам Эдинбурга, а отнюдь не общеевропейской нормой на протяжении столетий.
Так что же защищали шляпы
Широкополые шляпы, как и любой другой элемент исторического костюма, имели сложную и многослойную семантику. Для крестьянина и паломника — защита от солнца и непогоды. Для испанского гранда — демонстрация статуса и способ укрыть бледное лицо от губительного южного солнца. Для французского мушкетёра — часть форменной романтики и возможность носить пышное страусиное перо. Для английского пуританина — знак скромности, ведь широкие поля скрывали выражение лица во время молитвы.
Но никогда, повторимся, никогда широкополые шляпы не были средством массовой индивидуальной защиты от фекальных масс. Это красивая, сочная, но исторически несостоятельная байка, уступающая место реальной истории быта, которая, на поверку, оказывается куда интереснее выдуманных страшилок.
В конце концов, задумайтесь о практической стороне вопроса. Если бы на вас сверху вылили ведро помоев, смогла бы фетровая шляпа с полями в 30 сантиметров защитить ваш камзол, штаны, чулки и башмаки? Вряд ли. А вот зонтик справился бы куда лучше. Но зонтики вошли в повседневный европейский обиход лишь в конце XVII века — и вот их появление действительно связано с попыткой укрыться от дождя. Не от помоев. От обычного дождя.
Так что, гуляя сегодня по историческому центру европейского города, можете смело смотреть вверх. Скорее всего, оттуда вам улыбнётся турист с селфи-палкой, а не средневековый горожанин с ночным горшком.
А какой исторический миф, на ваш взгляд, оказался самым живучим и нелепым?