В архиве депо всегда стоит запах промасленной бумаги и сырого кладбища. Я пришёл сюда не по воле — мне казалось, кто-то заранее назначил меня хранителем. Письменно, однако, нигде не сказано, кто именно нанял меня на работу. Рабочие здороваются со мной, прорабы называют по фамилии, диспетчер снимает трубку всегда на минуту позже, чем я ожидаю. Всё идёт по привычке, а перед глазами всё чаще всплывает чужой почерк на облупленном плане: контуры подземной земли, стрелки в никуда, тёмные слова на полях, которые будто бы написаны не мной. Прежний инженер подписывал бумаги дрожащей рукой. На штатном листе после даты “20--” его должность зачёркнута, рядом стоит только одно слово — absentia.
Если спросить у старых слесарей, что известно о пропавших — они обязательно отводят глаза: подобных случаев "нефиксировалось", но в голосе появляется странная расщеплённость. Говорят: “Главное — не задерживайтесь в конце смены, не считайте вещи чужих детей.” Sapientia auget dolorem. Меня пугает не их осторожность, а порядок докладов: один мальчик приходил с обедом к отцу, другой зашёл из двора — и не вышел вовремя. В журнале на это обычно пишут: “Документ об отсутствии отклонений.” Подпись неразборчива, дата смазана.
Сижу один в кабинете под вечер, слушаю, как воздух гонит по бетонным трубам фрагменты чужих слов и шорох тяжёлых ботинок. Это место пронизано пульсом — бетон становится прохладнее, чем должен быть, и тишина между сменами плотнее любой стены. За годы ни разу не видел, чтобы кто-то исчезал буквально, но каждую неделю из шкафа пропадает вещь: школьный рюкзак, раздавленный карандаш, один ботинок. Всё это из ящика "личных находок", который никто не опустошает.
Non videtur, non probatur.
Ведомости путаются: в отчётах — всегда на одного-двух меньше фамилий, чем по каскам. “Ошибка учёта, перенос ручных ведомостей.” Считаю по камерам — вижу: двое зашли, двое вышли, но если сверять движения дверей и цифры в отчёте — всегда будто один шаг уходит в трещину, неслышимый, ничей.
На экране однажды мелькнул силуэт — не сотрудник, слишком узкое плечо, топорщится обувь. Я бегу проверять — никого, в списке всё совпадает. Коллега говорит: “Это фильтры глючат, мерещится.” Но у меня внутри уже не вылезает ощущение, будто холодок копится годами под бетоном. Caligo mentis.
Однажды приходит женщина. Говорит — ребёнок заходил “на экскурсию”, но табель молчит: в тот день экскурсии не проводились. Помню — лампы мигали, отчёты стояли на подпись. В папках ничего, только кривой росчерк “см. прим. 2”. Спрашиваю рабочих — они молчат, как если имя её сына вычёркнуто заранее.
Nomen non est.
Капля за каплей всё повторяется: тревога, поиск, перекличка, сухое “ничего не установлено”. Когда теряется ребёнок, первым делом проверяют: не ушёл ли с другой сменой, не записан ли под другим именем. К вечеру мать у входа — держит варежку, говорит с мастером. Мастер — правильно, без эмоций: “Проверьте дома, тут его не было.” Его голос — как формула, давно вызубренная всеми вместе.
Во втором часу ночи походка становится неуверенной, номера розеток путаются. Начинаю разговаривать с собой на латыни, чтобы голова не разошлась.
Formicae ambulant sub terra.
Rationes mutantur, memoria manet.
Иногда вдруг — будто проваливаюсь на минуту между мыслями и вот уже не помню, кто я. Стою, жду — и снова всё внешне нормально: техника, расписание обходов, обеды.
Ingenium pendet.
Последние месяцы отчёты будто пишет кто-то чужой: строки наползают друг на друга, даты путаются, подписи дрожат. Голос бывшего инженера иногда почудится, будто бы из-под пола: “Не считай лишнее. Запирай только своё.” Я спрашиваю вслух — кому, для чего? В ответ — глухота.
Protocollum…
Nomen meum…
frangitur...
Снимаю показания датчиков, а в ведомости появляется лишний абзац: “Обнаружен шум в системе, причина не установлена.” Никто не признаётся, кто добавил. Обвожу маркером — буквы плывут, теряются. Завожу новый блокнот — и снова пишу, как не своим почерком.
Доказательств нет. Четкость реальности уходит: тени рабочих смешиваются с мальчишескими куртками, позывные — с жалобами пропавших родителей. Бумаги чисты, списки совпадают.
Но это не так.
Всё становится тише и тише. Я всё чаще ночую на работе: чай в термосе, тени у лампы, неровный почерк на сдаче смены. Иногда замечаю: сами слова убегают, слипаются — будто ткань контроля разъедена изнутри.
Sap...i...ent...ia...puls...at.
n o m i n a...la-bun-tur...
f...r...a...n...g...untur
d a t a ... o b s c u r a...
Quis custodiet ipsos custodes?
С каждым разом труднее убедиться, что мне удастся записать себя в новый отчёт. Я не знаю, чьё имя пропадёт завтра. Кажется, то, что здесь исчезает, уносится не в реестрах, а в гранулированной серости между строчками документов.
Memorare in tenebris.
Каждое утро я снова спускаюсь в тоннель, сверяю имена, считаю шаги. Формальности выполнены.
На полу снова валяется чей-то карандаш.
В отчёте снова “исключений не выявлено”.
Но ужас уже разросся под коркой всех этих журналов — он здесь endemicum silentium.
...Proto...col...lum
n o m i n a o b l i t a
in t e n e b r i s...
manus...t r e m i t...
...lo
...se
Ingenium...
incer...tum
vigil...ans...
N U L L A
r
e
s
p
o
n
s
a
a
d
n
o
c
t
e
m.
Примечания:
[1] См. “Рекомендации по неожиданным случаям во внутренней инфраструктуре метрополитена”, Архив регламентных актов, т. 12, 2015.
[2] “О порядке фиксации несовершеннолетних внутри опасных объектов”, бюллетень Управления безопасности подземных работ, №103, 2002.
[3] “Методические указания по выдаче инвентаря малоэтажному персоналу”, издание департамента инфраструктуры, 1996.
[4] “Психологическая нагрузка на инженерный состав и уровень утомления при превышении штатной ответственности”, сборник нормативных ситуаций, серия D, 2020.
[5] “Обработка заявок на поиск вещей, не попавших в реестр потерь”, приложение к Временному протоколу, выпуск 3, 2007.
[6] См. главу “О допустимости расхождений в списках при пересменке”, Журнал скрытых учётов и альтернативных ведомостей, 2018.