Вода стояла по щиколотку. Римма смотрела на размокшие доски веранды, на плавающий в грязной луже старый половик, на перевёрнутую табуретку.
– Ада, тут трубу прорвало. Подвал залит. Мне одной не справиться.
В трубке тишина. Потом сестра вздохнула – долго, со вкусом, как будто её попросили не о помощи, а о пожертвовании почки.
– Рим, сегодня суббота. Мы с Олегом в супермаркет собирались, у них акция на постельное. Может, соседей попроси?
– Соседи на участке. Лопатами машут, им не до меня.
– Ну вызови кого-нибудь. Сантехника.
– Сантехник приедет в понедельник. А вода сейчас.
Снова тишина. И шуршание – Ада листала что-то. Каталог, наверное. Акция на постельное.
– Рим, ну я правда не могу. Олег машину уже прогрел.
Глаза закрылись сами. Четыре раза за последние два года она набирала этот номер. Четыре раза – один ответ. «Не могу». «Сегодня никак». «Попроси кого-нибудь». Два года, как Геннадия не стало. Два года – и ни разу сестра не приехала просто так, без повода. Ни разу.
– Ладно, – сказала Римма. – Извини, что побеспокоила.
Положила трубку. Стянула резиновые сапоги. Села на крыльцо, прямо на мокрые доски.
Дача – сорок километров от города. Домик – бревенчатый, старый, они с Геннадием купили его двадцать два года назад. Сами перестилали полы. Сами ставили забор. Сами красили наличники – она в зелёный, он в белый. Спорили каждый раз. Она всегда побеждала.
Теперь спорить не с кем. И помогать некому.
Следующий номер – мать.
Евдокия Фёдоровна ответила на третий гудок. Голос – ровный, как свежевыглаженная скатерть.
– Мама, у меня дачу затопило. Труба лопнула в подвале. Мне бы кого-то, хоть на полдня.
– Господи, Римма. Ты же знаешь, у меня давление.
– Я не прошу тебя ехать. Может, попросишь дядю Колю? Он же рядом, у него «Газель».
Пауза. Римма слышала, как мать переставляет чашку – фарфор по блюдцу, тихий стук.
– Знаешь что, Римма. Ты сама себе эту жизнь устроила. Тридцать лет назад. Увела мужика из семьи – вот и живи теперь одна. А дядю Колю я дёргать не буду, у него своих дел хватает.
– Мам, я тебя не про тридцать лет назад спросила. Я про трубу.
– А я тебе про жизнь отвечаю. Была бы нормальная – муж бы нормальный был. С самого начала. Не чужой.
Пальцы сжали телефон так, что пластик скрипнул. Двадцать шесть ей было, когда она встретила Геннадия. Он пришёл в ателье – она работала закройщицей – забирал жене платье. Жена не пришла сама. Отправила мужа. Римма отдала пакет, их пальцы столкнулись. Она вздрогнула. Он тоже.
Через четыре месяца он ушёл из семьи. Двое детей – Косте восемь, Верочке пять. Алла, первая жена, прокляла Римму при всей улице. Буквально – стояла у подъезда и кричала так, что соседи выходили на балконы.
С тех пор прошло три десятилетия. Римма ни разу не сказала: «Я не виновата». Она и была виновата.
Но труба-то лопнула сейчас. И вода в подвале – сейчас. И помощь нужна – сейчас.
– Ладно, мам. Пока.
Нажала отбой.
Встала. На полке у входа – фотография в рамке, маленькая, с загнутыми уголками. Геннадий молодой, в клетчатой рубашке, держит на руках Костю. У Кости молочный зуб выпал, он смеётся. Геннадий всегда носил этот снимок в нагрудном кармане. После его ухода Римма нашла фотографию в пиджаке, который висел на двери. Вставила в рамку. Поставила на полку.
Подняла ведро. Начала вычерпывать воду сама.
-----
К вечеру Римма вычерпала подвал наполовину. Спина не разгибалась. Руки гудели. Колени – мокрые, в глине.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый.
– Римма Фёдоровна?
Мужской голос. Спокойный, низкий.
– Да. Кто это?
– Это Костя. Константин. Сын Геннадия.
Она замерла с ведром в руках. Вода плеснула на сапоги.
– Костя?
– Да. Мне Вера сказала – она видела вас в магазине, вы обмолвились про дачу, про трубу. Вера говорит – вы одна справляетесь?
Римма не ответила сразу. Она видела Костю последний раз на похоронах Геннадия – он держался в стороне, в тёмном пальто, не подошёл. Вера рядом с ним. Обе стороны – по разные концы кладбища. Как два берега одной реки.
– Римма Фёдоровна. Мы с Верой завтра приедем. У меня насос есть, промышленный. Откачаем за час. Трубу посмотрю – я сварщик, если что, заварю.
– Костя, не надо. Я сама.
– Римма Фёдоровна. Отец бы хотел, чтобы мы помогли.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.
Нажала отбой. Посмотрела на телефон. На грязные пальцы. На подвал, в котором ещё стояло полметра воды.
Двое. Из всей родни – двое. И не свои. Дети мужа, которого она увела.
Перевернула ведро, села. Через минуту уже доставала из шкафа чистое бельё, протирала стол на веранде.
Руки делали привычное. Голова не понимала ничего.
-----
Костя приехал в восемь утра. Вера – следом, на своей машине. Он – высокий, широкоплечий, в рабочей куртке, с насосом в багажнике. Она – худая, быстрая, волосы собраны в хвост, в руках – пакеты с едой.
– Здравствуйте, Римма Фёдоровна, – Костя пожал руку. Крепко, коротко.
– Я пирогов привезла, – сказала Вера. – С капустой. Пока вы там возитесь, я на кухне разберусь.
Римма вышла за ним на крыльцо, смотрела, как он тащит насос в подвал. Шланги, провода, удлинитель. Двадцать минут – и вода пошла на улицу, в канаву.
– Труба – вот тут, – Костя показал фонариком. – Сгнила на стыке. Я заварю, но лучше бы заменить весь участок. Метра три.
– Сколько это стоит?
– Римма Фёдоровна. Труба стоит восемьсот рублей. Работа – бесплатно.
– Костя, я заплачу.
– Нет.
Сказал коротко, без объяснений, закрывая тему. Так, что спорить было бесполезно.
Она отвернулась. Пошла к Вере на кухню.
Вера резала хлеб. На столе – термос, пироги, помидоры.
– Вера, ты не обязана.
– Знаю. И что?
– Я увела вашего отца. Тридцать лет назад. У вас была семья, а я её разрушила. Ты имеешь полное право меня ненавидеть.
Вера положила нож. Посмотрела на Римму. Глаза – как у Геннадия. Карие, с жёлтой искрой.
– Римма Фёдоровна. Мне было пять лет. Я помню, как папа уходил. Помню мамины крики. Помню, как Костя плакал в подушку. Я всё это помню.
Пальцы сжали край фартука.
– Но я также помню, – продолжила Вера, – как папа за год до ухода спал на кухне. Каждую ночь. Мама швыряла в него тарелки. Я находила осколки за холодильником. Они не жили – они мучились. Оба. И мы с Костей мучились вместе с ними.
Она взяла нож. Снова начала резать хлеб.
– Папа незадолго до ухода сказал нам одну вещь. Он сказал: «Римма – единственный человек, рядом с которым я не врал». Вот и всё.
Вышла на крыльцо. Вдохнула – воздух пах мокрой землёй и яблоками. Старая антоновка у забора уже начала осыпаться.
К обеду подвал был сухой. Костя заварил трубу, проверил стыки. Вера подмела веранду, вытащила половик сушиться на забор. Они сидели втроём за столом, ели пироги, пили чай из термоса.
Она смотрела на них и думала: вот сидят двое людей, у которых она отняла отца. И они режут ей хлеб.
Но спокойствие длилось недолго.
В четыре часа позвонила Ада.
– Рим, мама мне рассказала. Нина Степановна ей звонила – говорит, к тебе на дачу какие-то молодые люди приехали. Это кто?
– Это Костя и Вера. Дети Геннадия.
Ада замолкла. Секунду. Две.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Рим, ты с ума сошла? Ты позвала ЭТИХ к себе? Детей той женщины? Которая тебя проклинала на всю улицу?
– Ада, они сами приехали. Они мне помогли. Трубу заварили, подвал откачали.
– Господи, Римма. Ты что – совсем одичала на этой даче? Тебе не хватило тридцати лет позора? Теперь ещё весь посёлок будет языками чесать – «к ней дети мужа ездят, прислуживают».
– Они не прислуживают. Они помогли.
– А ты попросила – МЕНЯ? Нет? Тогда зачем жалуешься?
– Я просила. Ты была занята. Акция в супермаркете.
Ада бросила трубку.
Телефон в карман. Взглянула на Костю, складывающего инструменты в багажник. На Веру, моющую термос под рукомойником. Четыре звонка сестре за два года. Четыре отказа. А эти двое сделали всё за день.
Вера обернулась, увидела лицо Риммы.
– Что случилось?
– Ничего. Всё хорошо.
Вера подошла ближе. Вытерла руки.
– Вы плохо врёте, Римма Фёдоровна. Это от Ады звонок?
Римма кивнула.
– Она считает, что я не должна была вас принимать. Что это позор.
Вера хмыкнула.
– Позор – это когда родная сестра не приезжает к родной сестре два года. А мы – не позор.
Костя захлопнул багажник.
– Римма Фёдоровна, мы на следующей неделе заедем, трубу новую привезём. И Вера хочет яблоки у вас набрать – у вас антоновка хорошая.
Они уехали. Римма закрыла калитку, прислонилась к забору, смотрела вслед. Пыль осела.
Вернулась в дом. На столе – крошки от пирогов, пустой термос, блюдце с яблочными огрызками. Следы жизни. Чужой, но тёплой.
Через три дня позвонила мать.
– Римма, Ада мне всё рассказала. Ты принимала у себя детей Геннадия?
– Да, мама.
– Они к тебе приезжали. На дачу. С инструментами.
– Да.
– Римма, ты понимаешь, как это выглядит?
– Как помощь.
– Как бесстыдство! Ты увела их отца, развалила семью, а теперь ещё и детей к себе тянешь? Алла узнает – что скажет?
– Мама, Алла уже знает. Костя сам ей рассказал – он мне звонил. Алла промолчала.
– Промолчала? Вот видишь – даже она в шоке!
– Или она просто не такая злопамятная, как вы думаете.
Евдокия Фёдоровна помолчала. Потом сказала – тем голосом, которым говорила всегда, когда выносила приговор:
– Я считаю, что ты поступаешь неправильно. И Ада считает. Мы решили – в субботу соберёмся у Ады, обсудим. Как семья. Приезжай к шести.
– Обсудим что?
– Тебя, Римма. Твоё поведение.
Отошла к окну. Потемневший забор, антоновка, пустая дорога.
«Твоё поведение». Ей пятьдесят шесть лет. И мать собирает семейный совет – обсудить её поведение. Как в школе. Словно ей двенадцать.
Она могла не поехать. Могла сказать «нет» – и повесить трубку.
Но она поехала. Тридцать лет не отвечала – и покорность стала привычкой. А привычки – штука цепкая.
-----
Квартира Ады пахла жареным луком и духами. Ада всегда душилась так, будто собиралась не на кухню, а на приём – сладкое облако стояло в прихожей стеной.
На столе – салат, нарезка, хлеб. На четверых. Ада, Олег, Евдокия Фёдоровна. И она.
Олег – муж Ады – сидел в углу с телефоном. Грузный, тихий, в растянутой футболке. Он всегда молчал на семейных сборах, как мебель.
– Садись, – сказала Ада.
Села. Мать – напротив. Ада – во главе стола. Кольца на пальцах блеснули, когда она разложила салфетки.
– Римма, мы волнуемся, – начала Ада. – Всё-таки два года ты одна. И мы понимаем, что тебе тяжело. Но то, что ты делаешь, – это неправильно.
– Что именно я делаю?
– Ты водишь к себе чужих людей. Детей Геннадия. Которые тебя ненавидят – и имеют на это полное право.
– Они не ненавидят.
– Откуда ты знаешь? Может, они пришли посмотреть, что на даче есть? Может, у них свои виды?
Глаза сами перешли на сестру. Ада была на два года младше, но выглядела старше – лицо одутловатое, под глазами тени. Кольца – крупные, золотые, на каждом пальце. Олег дарил на каждую годовщину.
– Ада, они приехали с насосом и трубой. Не с оценщиком.
– А зачем им это? Подумай. Бесплатно помогать женщине, которая разрушила их детство? Так не бывает.
Евдокия Фёдоровна кивнула.
– Ада правильно говорит. Бесплатного ничего не бывает. Они что-то хотят.
Пальцы под столом сцепились в замок.
– Мама, за два года, пока я одна, ты приезжала ко мне три раза. Три раза за два года. Ада – ни разу. Ни одного раза. Я звонила. Каждый раз слышала «не могу». Труба лопнула – «вызови сантехника». Забор повалился – «попроси соседей». Крыша потекла – «ну потерпи до весны».
– Римма, у меня давление, – сказала мать.
– У тебя давление. У Ады акция. У Олега спина. У всех что-то. А у меня – залитый подвал и ни одного человека, который сказал бы «еду».
Ада откинулась на стуле.
– Ну знаешь, Рим, ты сама выбрала эту жизнь. Ты увела чужого мужа. Ты знала, что это не простят. И теперь жалуешься, что одна?
Взгляд на сестру. На кольца. На Олега, который сидел в углу и делал вид, что не слышит.
И тут – в одну секунду – в голове щёлкнуло.
Пятнадцать лет назад. Зимой. Римма заехала к Аде без предупреждения – привезла банки с вареньем. Дверь открыл не Олег. Открыл мужчина в банном халате Олега. Чужой мужчина. Ада выбежала из спальни – в халате, босая, с мокрыми волосами. Увидела Римму. Побелела.
«Рим, это не то, что ты думаешь».
Она тогда ничего не сказала. Поставила банки на полку. Ушла. Никогда не вспоминала. Не рассказывала матери. Не рассказывала Олегу. Пятнадцать лет – ни слова.
Потому что так делают сёстры. Молчат.
Но сейчас Ада сидела напротив, судила её, качала головой, звенела кольцами – и говорила: «Ты сама выбрала».
Встала.
Не резко. Спокойно. Как будто за солью потянулась.
– Ада, – сказала она. – Я тридцать лет живу с клеймом «разлучница». Тридцать лет слышу от тебя и от мамы, какая я подлая. Тридцать лет молчу. Потому что виновата – да, виновата, я это знаю. Но ты – ты, которая сидишь тут и судишь меня, – ты пятнадцать лет назад делала ровно то же самое. Только тебе повезло: Олег не узнал. А я – не рассказала.
Тишина.
Ада перестала дышать. Лицо стало серым – не белым, а именно серым, как газета.
Олег поднял голову от телефона.
– Что? – спросил он.
– Пятнадцать лет назад, – сказала Римма, – я заехала к Аде привезти варенье. Дверь открыл мужчина. Не ты. В твоём халате. Ада выбежала из спальни. Я ушла. И пятнадцать лет молчала. Потому что ты – моя сестра. А сёстры молчат.
Она повернулась к матери.
– Мам, ты за тридцать лет меня не простила за Геннадия. Тридцать лет. А Аде – простила бы за пять минут. Потому что Ада – хорошая. А я – плохая. Я увела. А она – просто оступилась. Так ведь?
Евдокия Фёдоровна сидела неподвижно. Чашка в руке – наклонилась, чай капал на скатерть. Она не замечала.
Ада вцепилась в край стола. Костяшки белые.
– Ты не имеешь права! – голос Ады сорвался.
– Права? – Римма подняла брови. – Я пятнадцать лет имела право рассказать. И не рассказала. Ни разу. Ни одному человеку. А ты за два дня разнесла по всей родне, что ко мне приехали дети Геннадия. Как будто это преступление – что мне помогли.
Она взяла со стула свою сумку.
– Знаешь, что мне сказал Костя? Он сказал: «Отец бы хотел, чтобы мы помогли». Ему восемь лет было, когда Геннадий ушёл. Восемь. И он вырос – и приехал ко мне с насосом. А ты – родная сестра – не приехала ни разу. Ни с насосом, ни без.
Олег встал. Обернулся к Аде. Она не поднимала глаз от стола.
– Ада? – сказал Олег.
Ада не подняла глаз.
Римма пошла к двери. В прихожей пахло теми же духами – сладкими, густыми. Теперь этот запах вызывал тошноту.
Она надела ботинки. Застегнула куртку.
– Римма, – голос матери из кухни. Слабый. – Римма, подожди.
Римма не подождала.
Вышла. Закрыла дверь. Тихо, без хлопка.
На лестничной площадке было прохладно. Лампочка мигала. Римма прислонилась к стене. Дышала. Руки – ледяные, но не дрожали.
Она спустилась по лестнице, вышла на улицу. Октябрь, темнеет рано. Фонарь у подъезда горел жёлтым.
Достала телефон. Набрала Костю.
– Костя, это Римма. Ты говорил, на следующей неделе заедешь с трубой?
– Да, в субботу. Вера тоже приедет.
– Хорошо. Я испеку шарлотку.
– Договорились.
Положила трубку. Вдохнула октябрьский воздух – сырой, холодный. Фонарь мигнул и снова зажёгся – ровным тёплым светом.
-----
Прошло три недели. Ада не звонила. Олег – тоже. Что у них произошло после того вечера, Римма не знала. И не спрашивала.
Мать звонила дважды. Разговоры – короткие, сухие. «Как дела?» – «Нормально». – «Ну ладно». Ни слова про Аду. Ни слова про тот вечер.
Костя приехал в субботу, как обещал. Привёз три метра трубы и Веру с пустыми вёдрами – под яблоки. Они заменили трубу за два часа. Вера набрала два ведра антоновки и сказала:
– Римма Фёдоровна, я вам на той неделе банку мёда привезу. У Кости друг пасечник – мёд липовый, настоящий.
Римма кивнула. С крыльца смотрела, как Вера несёт вёдра к машине. Худая, быстрая. Глаза – Геннадия. Походка – Геннадия. Даже голову наклоняет так же – чуть вправо, когда слушает.
Соседка Нина Степановна смотрела через забор. Римма видела её взгляд – любопытный, жадный. Завтра весь посёлок будет знать.
И пусть.
На полке у входа – фотография в рамке. Геннадий в клетчатой рубашке, маленький Костя на руках, без молочного зуба. Смеётся.
Одно она знала точно: те, кому она причинила боль, – приехали с насосом. А те, кому ничего не сделала, – не приехали вообще.
Достала фотографию с полки. Провела пальцем по загнутому уголку. Поставила обратно. Сухие крепкие руки, загорелые, в мелких трещинках. Руки, которые не просили помощи. И впервые – получили её.
Я тридцать лет считала этих детей чужими, а сестру – родной. А оказалось наоборот. Или я сама себя обманываю?