Мусорные баки стояли в бетонном кармане между пятым и шестым подъездами. Территория эта имела собственные законы дипломатии. Утренние встречи у контейнеров требовали чёткого ритуала... кивок, короткое «здрасьте», взгляд в сторону. Нарушителей традиций местное сообщество карало тишиной.
Марина знала всех. Знала, что тётя Галя из сорок пятой по вторникам печёт шарлотку. Знала, что дядя Витя из пятьдесят первой разговаривает со своим фикусом. Знала, что Марья Степановна из пятьдесят седьмой уже полгода с ней не здоровается.
Именно эта деталь царапала Марину каждое утро.
Марья Степановна вышла из подъезда с синим пакетом. Ей было под восемьдесят. Лицо её напоминало печёное яблоко, морщинистое и сосредоточенное. Она швырнула пакет в контейнер с такой силой, будто тот был её личным врагом.
Марина шла ей навстречу. Следом за Марьей Степановной из подъезда вынырнул дедушка Семён Маркович. Высокий, сутулый, с усами, как у Чеширского Кота.
— ЗДРАВСТВУЙТЕ! — провозгласила Марина голосом, каким объявляют посадку на рейс.
Семён Маркович радостно махнул рукой. Марья Степановна прошла мимо, глядя сквозь Марину, как сквозь витринное стекло.
Тишина зазвенела. В этом безмолвии можно было услышать, как в далёкой Африке слон переступает с ноги на ногу.
Марина развернулась на пятках.
— А чего это вы не здороваетесь? А?
Слова вылетели сами. Они были круглые и горячие, как картофельные шарики из фритюра. Марья Степановна замерла. Её челюсть совершила маленькое путешествие вниз.
— Ой, ой, здравствуйте, — пробормотала она.
— Ну вот, — Марина почувствовала, как внутри распускается странный цветок удовлетворения. — Легко же. А то я уже много раз замечаю молчание в ответ.
Марья Степановна забурчала под нос. Что-то про молодёжь, про наглость, про времена, когда дети на улице кувыркались через голову, а не отчитывали старух у мусорки. Шёпот её напоминал треск старого радио.
Марина тоже забормотала про странное взрослое поколение, про забытые нормы приличия, про то, как трудно теперь найти человека, который просто скажет «доброе утро» и пойдёт дальше.
Она уже повернулась к машине, когда сзади раздался топот.
Семён Маркович догнал её. Дышал он часто, но гордо. Усы его топорщились.
— А я вот всегда со всеми здороваюсь! — объявил он громко, точно на собрании жильцов. — И со взрослыми, и с детьми, и даже с котами!
Марина рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, колокольчиком о бетонные стены подъезда. Семён Маркович заулыбался. Они постояли секунду, два усталых человека у контейнеров, и разошлись в разные стороны, один в подъезд, другая к серебристой машине.
В машине Марина закрыла дверь и положила руки на руль.
Лобовое стекло отражало пасмурное небо. Где-то в этом небе гуляло солнце, которому надоело светить. Где-то в этом городе ходила старуха, которую только что отчитала молодая женщина.
Марине стало жутко.
Она отчитала бабку.
Бабку. С седыми волосами. С пакетом мусора. С жизнью, которая, наверное, тоже когда-то была звонкой и молодой, и в которой тоже были косички и первый муж, и вера в то, что соседи — это семья, а не просто люди за стенкой.
Она представила себя через сорок лет. Такую же сгорбленную. Такую же воинственную. С таким же синим пакетом и таким же убеждением, что весь мир должен смотреть на неё с уважением, даже если она сама забыла, как это уважение выглядит со стороны.
«Вот так и рождаются бабки», — подумала Марина. — «Горизонтальный перенос бабкогенов».
Она завела двигатель. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Марьи Степановны. Та стояла у подъезда и смотрела вслед.
И, кажется, улыбалась.
© Ольга Sеребр_ова