12 апреля 1918 года. Страна стоит на пороге Гражданской войны, хлебный паек в Петрограде урезан до 50 граммов, а на заводах обсуждают не столько мировую революцию, сколько элементарное выживание. И в этот самый момент Совет народных комиссаров под председательством Ленина принимает постановление, от которого веет не прагматизмом военного времени, а какой-то почти античной страстью: снести с площадей и улиц памятники, «воздвигнутые в честь царей и их слуг», и срочно, к 1 мая, заменить их творениями, воспевающими новую эру. Луначарский, нарком просвещения, позже вспоминал, что идею Ленин почерпнул у итальянского утописта Томмазо Кампанеллы, в чьем «Городе Солнца» юношество воспитывалось посредством фресок на городских стенах. Российский климат фрескам не благоволил — в ход пошли гипс, бетон и та самая «монументальная пропаганда».
Так начиналась кампания, которую принято считать рождением советского монументального искусства. Но если присмотреться к ее итогам внимательнее, обнаруживается странная закономерность: почти все, что было воздвигнуто в те дни в Москве и Петрограде, исчезло бесследно, уступив место либо прагматичной застройке, либо... памятникам совсем другой эпохи.
«Наиболее уродливые истуканы»
Формулировка декрета была изящна в своей бюрократической жестокости. Памятники, не представляющие «ни исторической, ни художественной ценности», подлежали снятию и отправке либо в склады, либо на переплавку для «утилитарного характера». Особая комиссия должна была мобилизовать художников для конкурса на новые монументы.
Первыми под кран и лом пошли, разумеется, императоры. В Москве снесены памятники Александру II в Кремле и Александру III у храма Христа Спасителя. В Петрограде та же участь постигла Петра I (правда, не «Медного всадника» — его пощадили) и великого князя Николая Николаевича. В Костроме сбросили с постамента Ивана Сусанина — да-да, того самого крестьянина, спасшего первого Романова. Крестьянин, как выяснилось, тоже «слуга».
Но самый громкий эпизод — снос в Москве памятника генералу Михаилу Скобелеву. «Белый генерал», герой русско-турецкой войны, освободитель Болгарии, любимец армии и народа. Построенный на народные пожертвования монумент простоял на Тверской площади всего шесть лет — с 1912-го. Уже 1 мая 1918 года его не стало. По иронии судьбы, инициаторами сноса выступили не столько комиссары, сколько... рабочие завода Гужона (будущий «Серп и Молот»), подавшие соответствующее прошение. Что именно двигало пролетариями — искренняя ненависть к «царскому генералу» или элементарное желание получить металл, — история умалчивает.
Скобелев был демонтирован. Но его бронзовый сапог, как гласит городская легенда, еще долго висел на веревках, пока его окончательно не сняли. Символизм этой детали оказался сильнее любого плаката.
Гипсовые миражи
На месте снесенного Скобелева, как того требовал декрет, воздвигли новое творение — 26-метровый обелиск Советской Конституции. Рядом позже появилась статуя Свободы. Казалось бы, идеологическая победа.
Но вот незадача: уже через двадцать лет обелиск обветшал настолько, что его пришлось разобрать. Статую Свободы постигла та же участь. И в 1954 году на Тверской площади водрузили памятник... Юрию Долгорукому. Тому самому, которого в 1947-м, к 800-летию Москвы, вдруг объявили «основателем города». Революционная риторика уступила место державной. От «монументальной пропаганды» на этом месте не осталось и следа.
Подобная участь ждала большинство творений тех лет. К первой годовщине Октября в Москве установили 12 памятников. К 1921 году — еще около 25. Петроград получил примерно 15. Где они сейчас?
Памятник Робеспьеру, открытый 3 ноября 1918 года у Александровского сада, не простоял и четырех дней. Утром 7 ноября на его месте обнаружили груду обломков. Официальная версия — «злая вражеская рука». Более прозаичное объяснение — ударивший мороз, от которого некачественный бетон попросту треснул.
Карл Маркс и Фридрих Энгельс, открытые на площади Революции, простояли подольше, но тоже не сохранились. Из всего списка ленинской монументальной пропаганды до наших дней дошли единицы: памятники Тимирязеву у Никитских ворот, Герцену и Огареву у старого здания МГУ, Достоевскому у больницы его имени — да и тот перенесен с прежнего места.
Парадокс: кампания, призванная навеки запечатлеть «великие дни социалистической революции», оставила после себя преимущественно пустоту. Гипс и дешевый бетон, из которого ваяли первые революционные монументы, не выдерживали испытания русской зимой. А переводить их в «вечные» материалы, как планировалось изначально, в условиях разрухи и голода оказалось не на что.
Загадочные Гракхи и утопический порыв
30 июля 1918 года Совнарком утвердил список из 69 имен — тех, кому надлежало поставить памятники в первую очередь. Список этот поражает воображение и сегодня. Рядом с Марксом и Энгельсом — французские революционеры Дантон, Марат, Робеспьер. Античные трибуны Тиберий и Гай Гракхи. Социалисты-утописты Фурье и Сен-Симон. Поэты Гейне и Шевченко.
Для московского пролетария, только-только научившегося читать по складам, эти имена были совершеннейшей абстракцией. «Даже самые прогрессивные пролетарии при упоминании Гракха или Фурье чесали в затылке», — писали «Аргументы и Факты» десятилетия спустя. В газетах, правда, публиковали пояснительные статьи — но кто их читал в голодном восемнадцатом?
Этот разрыв между высоколобым замыслом и реальностью поражает. Ленин, вдохновленный Кампанеллой, грезил о воспитании нового человека через искусство. Луначарский, эстет и интеллигент, пытался придать кампании хоть какую-то культурную осмысленность. А в это время председатель Моссовета Малиновский, архитектор по образованию, откровенно саботировал установку дешевых гипсовых истуканов, не желая «уродовать город».
Впрочем, был у этой истории и чисто прагматический аспект. Декрет не содержал ни конкретного списка подлежащих сносу памятников, ни указаний по финансированию, ни назначенных ответственных. В результате майские праздники 1918 года встретили не новыми монументами, а старыми, спешно задрапированными красной тканью и камуфлированными декорациями с революционными лозунгами.
Революция, как выяснилось, умела только разрушать. Строить — даже в гипсе — оказалось куда сложнее.
Кому на самом деле мстили?
Здесь мы подходим к самому щекотливому вопросу. Декрет «О снятии памятников» принято объяснять сугубо идеологическими причинами: молодая советская власть боролась с символами ненавистного прошлого. Но так ли однозначна эта картина?
Обратим внимание на формулировку: памятники, «не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны». То есть теоретически ценные с художественной точки зрения произведения могли быть сохранены. И действительно — «Медный всадник» уцелел. Но вот десятки других памятников Петру I по всей стране были снесены именно «под соусом малой художественной ценности».
А как быть с генералом Скобелевым? Его памятник, созданный скульптором Самоновым на народные средства, был открыт всего за шесть лет до сноса. «Малой художественной ценности» он не представлял — скорее наоборот. Как, впрочем, и памятник Александру III работы Опекушина и Обера у храма Христа Спасителя.
Похоже, настоящая логика была иной. Сносили не «нехудожественное», а «идеологически чуждое». Иван Сусанин, крестьянин, спасший царя, — под снос. Герой русско-турецкой войны — под снос. Крест работы Васнецова в Кремле на месте убийства великого князя Сергея Александровича — под снос, причем в этом демонтаже, по свидетельствам очевидцев, лично участвовал Ленин.
Это была не борьба с безвкусицей. Это была планомерная зачистка исторической памяти. И то, что сегодня кажется нам незыблемой частью городского ландшафта — памятник Юрию Долгорукому на Тверской, — стоит на костях уничтоженной эпохи.
В 1918 году большевики снесли Скобелева и поставили обелиск Конституции. Через тридцать лет советская власть, уже остепенившаяся и укрепившаяся, снесла обелиск и поставила Долгорукого. Символ сменился символом, а бронзовый сапог «белого генерала» так и остался висеть где-то в закоулках московской памяти.
Сколько еще таких сапогов разбросано по нашим улицам? И кто решит, какой памятник — «истукан», а какой — «историческая ценность»?