Двадцать девятого октября 1958 года на даче в Переделкино пахло остывшим чаем и сырой штукатуркой. Борис Пастернак сидел за столом, перед ним лежал телеграфный бланк — холодный, гладкий, казённого формата. Руки, которые десять лет выводили строки «Доктора Живаго», теперь выводили слова отказа — от которых зависело, останется ли он на родине. За окном накрапывал дождь. Шесть дней назад этот человек стал нобелевским лауреатом. Через минуту он от этого откажется.
Человек, который слышал музыку в дожде
В квартире Пастернаков на Мясницкой всегда звучал рояль. Мать, Розалия Кауфман, давала концерты — Шопен, Лист, Скрябин. Отец, Леонид Пастернак, рисовал Толстого с натуры. Маленький Борис засыпал под запах масляных красок и звук метронома.
Скрябин заметил мальчика первым. Тринадцатилетний Борис сочинял музыку, и Скрябин сказал отцу: у вашего сына абсолютный слух. Пастернак бросил консерваторию сам — решил, что без абсолютного слуха в музыке делать нечего. Потом бросил философию в Марбурге. Остались только слова.
К тридцатым годам его стихи знала вся Москва. Маяковский называл его настоящим поэтом. Сталин — «небожителем». Мандельштам считал его голос лучшим в русской поэзии двадцатого века. А Пастернак десять лет, с 1945 по 1955 год, тихо писал роман, который перечеркнёт всю эту славу. Роман назывался «Доктор Живаго», и ни одно советское издательство не соглашалось его напечатать.
Рукопись, которая пересекла границу
В мае 1956 года на дачу в Переделкино приехал итальянский радиокорреспондент Серджо Д'Анджело. Пастернак вручил ему рукопись — просто так, для ознакомления. Через несколько дней она оказалась в руках миланского издателя Джакомо Фельтринелли.
Власти давили. Пастернака заставили подписать телеграмму с требованием вернуть рукопись. Он подписал — а потом через знакомого слависта передал Фельтринелли: не верьте никаким запретам с моей стороны, пусть книга выйдет во что бы то ни стало.
Пятнадцатого ноября 1957 года «Доктор Живаго» вышел на итальянском. За два года — переводы на двадцать с лишним языков. Весь мир читал роман, который на родине автора не существовал. Двадцать третьего октября 1958 года Шведская академия присудила Пастернаку Нобелевскую премию по литературе. Он отправил телеграмму из четырёх слов: «Благодарен, горд, смущён, удивлён».
Кремль отреагировал в тот же день.
«Паршивая овца»
Машина заработала мгновенно. Двадцать пятого октября «Литературная газета» напечатала: «Пастернак согласился исполнять роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды». «Правда» вышла с заголовком: «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». Слово «сорняк» — про автора, которого четверть века называли гением.
Двадцать седьмого октября Союз писателей исключил его единогласно. Ни один голос против. Ни одно воздержание. Люди, которые годами жали ему руку, подносили шампанское на юбилеях, читали его стихи своим детям — все подняли руки за исключение. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как скрипят стулья.
Через два дня первый секретарь ЦК комсомола Владимир Семичастный произнёс с трибуны: «Как говорится в русской пословице, и в хорошем стаде заводится паршивая овца». Зал аплодировал.
По всей стране на заводах и фабриках рабочие подписывали письма. Экскаваторщик Филипп Васильцов написал в газету: «Нет, я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше». Эта формула — не читал, но осуждаю — станет крылатой. Только через тридцать лет, когда осуждать будет уже некого.
Московский союз писателей потребовал лишить Пастернака гражданства и выслать из страны. Шестидесятивосьмилетний поэт сидел в Переделкино и говорил соседу: «Мне нужно принять ванну — так меня обливают помоями».
Он отправил вторую телеграмму в Нобелевский комитет. Ту самую: «В силу того значения, которое получила присуждённая мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от неё отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ». Шведская академия ответила: «Приняли ваш отказ с глубоким сожалением, симпатией и уважением».
Тридцать первого октября Пастернак написал Хрущёву. «Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне её. Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти». Он просил одного: не высылать.
Его не выслали. Его оставили в Переделкино — одного, с телефоном, который замолчал навсегда. Бывшие друзья переходили на другую сторону улицы. На вечерних прогулках по посёлку он шёл вдоль заборов, и ставни захлопывались при звуке его шагов. Издательства вернули рукописи. Переводческие заказы — единственный заработок — прекратились. На столе копились неоплаченные счета и нераспечатанные письма от западных читателей, которые он не имел права получать.
Зима выдалась тяжёлой. Дача продувалась, дрова заканчивались, а просить было не у кого. Весной 1960 года врачи нашли рак лёгких. Первого мая — в день, когда вся Москва шла на демонстрацию с флагами и духовыми оркестрами — Пастернак позвал знакомую и попросил его исповедовать. Он знал, что времени не осталось.
Тридцатого мая 1960 года, в маленькой комнате, которую в доме называли «рояльной», Борис Пастернак умер. За стеной стоял рояль, на котором давно никто не играл. Ему было семьдесят лет. Официальная причина — рак. Неофициальная — два года, прожитых в тишине, которую можно создать только вокруг прокажённого.
Медаль, которую вручили мёртвому
Несколько газет написали о его смерти парой строк. Зато на похороны в Переделкино второго июня пришли сотни людей. Булат Окуджава, Андрей Вознесенский, Лидия Чуковская, Константин Паустовский. Рихтер и Нейгауз играли Шопена и Скрябина — ту самую музыку, под которую Пастернак когда-то засыпал в детстве.
В 1988 году «Доктор Живаго» впервые напечатали в СССР. Журнал «Новый мир» — тот самый, что тридцать лет назад отказал автору. В 1989 году нобелевскую медаль вручили сыну Пастернака. Страна, которая вычеркнула поэта из литературы, вернула его имя — через двадцать девять лет после похорон, на которые не пришёл ни один официальный представитель.
На переделкинском кладбище всегда тихо. Берёзы шумят, воздух пахнет прелой листвой и сосновой смолой. Та самая тишина, которую так хорошо умели создавать вокруг него при жизни — только теперь к ней приходят с цветами.
Пастернак должен был уехать и забрать премию лично — или он правильно сделал, что остался в стране, которая его предала?