История из моей жизни( все события и люди настоящие) .
Я не умею объяснять, почему люблю Пасху. И не буду. Это из разряда вещей, которые просто случаются с человеком раз и навсегда — как группа крови или как привычка жмуриться от солнца, выходя на крыльцо.
Может, дело в хуторе. В том, что детство измерялось не минутами уроков, а количеством муки, просыпанной на бабушкин стол в среду или четверг утром. Процесс начинался затемно — не потому, что так надо, а потому, что уместить в обычный день этот объём счастья было невозможно. Пекли долго, на износ, до гудящих ног, до той степени усталости, когда сладкий дух ванили уже не просто запах, а единственная реальность. Заканчивали в пятницу к ночи. В субботу же наступал момент высшей справедливости — гоголь-моголь. Почему-то у бабули было твёрдое убеждение: вилку ,которой взбивали и миски после должны домывать дети. Языком. Никаких ложек. Бабуля (Царствие Небесное, моя хорошая) произносила это как закон физики: «Остатки — сладки». И ведь врала, но в этой лжи было больше правды, чем во всех правдах мира. Остатки действительно были слаще. Слаще, потому, что запретны, потому, что содраны с шершавых стенок миски, потому что последние.
А ещё у моей мамы Пасха получается шедевром. Я даже не пытаюсь соревноваться, это глупо. Там какой-то секретный градус любви, который мне пока не взять.
Но я помню не только стол.
...Мне семь. Или восемь. Не важно.
Хутор после кладбища. В этом есть особая, неуловимая правота — сначала к своим, к тем, кто уже отмучился и лежит под сырой, только проснувшейся землей, а потом — к живым. Мы возвращаемся. Улица гудит, как натянутая струна. Это ритуал: все сидят на лавках около домов и кивают друг другу. «Христос Воскресе» звучит не в церкви, а здесь, на пыльной дороге, среди орущих петухов и скрипа калиток. Улица оживлена максимально. Все при параде, все дышат тяжело и радостно.
А я — на велосипеде. «Школьник», тяжелый, как танк, но для меня он летел. Мамочка утром запела мне миллион мелких косичек, как у узбечек, и на конец каждой пришелся бант. Не тот жалкий кусок резинки, что сейчас. Нет. Настоящий бант, капроновый. Такой, который вечером надо было аккуратно, скрутить в тугую колбаску,чтобы к утру он снова стоял короной.
Я лечу на огромной скорости. Педали давят вниз, косички полощутся по ветру, бьют по щекам. Я ничего не вижу, кроме солнца, размазанного слезами встречного ветра, и этой бесконечной живой улицы.
Вот за это я люблю Пасху. Потому, что в тот момент — все были живы.
Все. Не только мои дедуля и бабуля,( царствие небесное),что стояли у калитки и щурились мне вслед. А все, кого я видела в тот день. Сосед дед Володя Балакало с
женой, тетя Надя (моя кормилица), Крестная с Ленкой дочкой( с которой мы гоняли пол детства по хутору) , чужие собаки, даже этот тяжеленный велосипед. Все были частью одного счастья, живого, пахнущего сдобой и весной.
С Пасхой!!!