Федька Сурков стоял посреди чужой избы и плакал. Сорокалетний тракторист, с рост под два метра, с кулаками, что кувалды, — а стоит и ревёт, как мальчишка. Только не от горя — от радости.
А началось всё с того, что он решил стать хозяином.
Жил Федька в посёлке Вертном, что на реке Сысоле, Республика Коми. Жил, как все: работал на тракторе, пил по субботам с мужиками, в воскресенье с похмелья каялся. Только вот жены у него не было — Галка ушла три года назад, сказав на прощание:
— Ты, Федь, добрый, да толку от доброты твоей — как от козла молока. Ни дома своего, ни будущего. Молодость проходит, а ты всё на тракторе горбишься.
Федька обиделся тогда. А потом — задумался. И правильно сказала Галка. Квартира в общаге — это не жизнь. Это — существование.
И тут объявили в посёлке: продается дом. Деревянный, рубленый, ещё царской постройки. Крепкий, стоячий. С печью, с русью, с огородом в шесть соток. Только хозяин — старик Митрич — помер, а наследников нет. Государство через аукцион отдаёт. Цена — смешная. Вот только и смешной-то цены Федька не имел. Зарплата тракториста — двадцать пять тысяч. Если без переработок.
Пошёл Федька в банк. Сел перед женщиной-операционисткой, та посчитала, понажимала на калькулятор и говорит:
— Кредит можем дать. Ставка — четырнадцать процентов. На пятнадцать лет.
— Пятнадцать?! — Федька ахнул. — Я через пятнадцать лет — стариком буду!
— Ну, или не берите.
Взял.
Подписал Федька бумажки, получил ключи и поехал к своему дому, как на войну. Сердце колотилось, руки тряслись. Открыл дверь — запахло стариной, деревом и мышами. Зашёл в горницу — там стол, лавки, икона в углу. Сел на лавку и говорит вслух, как дурак:
— Ну, здравствуй, хозяин. Я — новый.
Первую неделю Федька жил как на иголках. Каждый вечер считал деньги: столько — на еду, столько — на кредит, столько — на свет и газ. Оставалось — копейки. И тут он понял, что обедать ему придётся тем, что на огороде вырастет. Посадил картошку, морковку, лук. Стал жить, как деды жили: от земли.
Но дом-то старый. Венцы нижние сгнили — пошли трещины, пол просел. Федька стал ремонт задумывать. Пригласил мужиков — Петровича и Жору. Пришли те в субботу, выпили по сто грамм «для храбрости» и принялись за венец.
— Ломай пол, Федь, — говорит Петрович. — Надо нижний венец менять. Он трухлявый.
Федька взял лом, стал доски отрывать. Одну, вторую, третью... И тут —
— Стой! — Жора вскрикнул.
Под нижним венцом, в том месте, куда ни дождь, ни снег, ни мышь не доберутся, лежал мешок. Плотный, из какой-то грубой ткани, перевязанный проволокой.
— Это что? — Петрович глаза вытаращил.
Федька вытащил мешок, развязал проволоку, отвернул край ткани —
Монеты.
Золотые.
Царские.
Их было штук двести. Может, больше. Они лежали тусклым блеском, и на каждой — профиль. Кто Николай, кто Екатерина, кто Александр.
Мужики замолчали. Тишина стояла такая, что слышно было, как в печи угольки потрескивают.
— Это Митрич спрятал, — прошептал Жора. — Или его отец. Или дед. Староверы они были. Верующие. Золото копили.
— А может, награбленное, — Петрович хмыкнул.
— Не важно, — Федька сказал тихо. — Дом мой. Значит, и мешок — мой.
Посмотрели друг на друга мужики. Петрович говорит:
— Ну, мы-то, конечно, не при чём. Ты нашёл. Твоё. Только...
— Только что?
— Только не трать это на дури. Ты же, Федь, знаешь себя.
Федька не спал всю ночь. Сидел с мешком на столе и смотрел на монеты. Мысли метались, как мыши по погребу.
Сначала подумал: «Отнесу в музей. Пусть историю знают». Потом: «Нет, музеи — это государству. А государство мне кредит дал под четырнадцать процентов. Пусть государство само ищет своё золото».
Потом подумал: «Может, сдам в ломбард?» Прикинул — ломбард за грамм золота платит рублей три тысячу. Монета — граммов восемь-десять. Двести монет... Он посчитал и чуть не упал со стула.
— Семь миллионов... — прошептал.
Семь миллионов. За них — и кредит закрыть, и дом построить. Настоящий. Капитальный.
Но тут Федька задумался. Он же не коллекционер. Не знает он цен на монеты. Может, среди них — редкие? Может, одна монета стоит как все двести? Надо грамотного человека найти.
Нашёл. Через неделю, когда в Сыктывкар съездил на машине и обошёл три антикварных лавки. В третьей сидел толстяк в очках, по имени Вадим Аркадьевич. Посмотрел на монеты, пощупал, прищурился и говорит:
— Нормальное золото. Но ничего особенного. Двенадцать монет — коллекционные, остальное — просто металл. Могу дать... пять миллионов.
— Пять?! — Федька обомлел. — Я считал — семь!
— Вы считали по цене грамма. А я — по цене монеты. Это разные вещи. Берёте?
Федька вздохнул.
— Беру.
Получил Вадим Аркадьевич монеты, а Федька — пять миллионов на карту. И поехал домой.
Сначала закрыл кредит. Пришёл в банк, положил на стол справку о досрочном погашении и посмотрел на ту самую женщину-операционистку. Та удивилась:
— Вы... вы откуда?
— Заработал, — Федька улыбнулся. — Тяжёлый был год.
— Ну, поздравляю. Свободны.
Свободен. Это слово Федька запомнил. Оно зазвенело в голове, как колокол.
Потом нанял бригаду. Старый дом сломали — не весь, а только сгнившее. На его месте вырос коттедж. Не дворец, но крепкий: из клеёного бруса, с мансардой, с гаражом для его «Мерcedesа». Вставил пластиковые окна — тёплые, не дуют. Провёл отопление — батареи, котёл. И канализацию — нормальную, не выгребную яму.
Когда стройка закончилась, Федька сел на крыльцо — новое, дубовое — и закурил. Дом стоял перед ним, белый, с зелёной крышей. А за домом — огород, и картошка уже поспевала.
И тут приехала Галка.
Узнала, что Федька дом построил. Приехала, стоит на пороге, глаза большие:
— Федь... Ты серьёзно?
— А ты как думала?
— Я... я думала, ты так и будешь в общаге жить.
— Не буду, — Федька говорит. — Сел за стол, чай налил. — Заходи. Я тебе борщ сварил.
Галка зашла. Села. Посмотрела по сторонам — стены деревянные, пол тёплый, в печи — огонь.
— Федь... — она голос сорвался. — А ты... ты простил меня?
Федька помолчал.
— Я не обижался. Ты просто раньше времени сказала то, что я и сам думал. Только не знал, как исправить. А потом — нашёл мешок.
— Какой мешок?
— Не важно. Главное — я хозяин теперь. Настоящий. Не на словах, а по жизни.
Галка заплакала. Федька — нет. Он просто сидел и смотрел на свой дом. На землю свою. На реку за огородом.
А монеты? Двенадцать коллекционных Вадим Аркадьевич продал за два миллиона каждую. Итого — двадцать четыре миллиона. Федька об этом узнал случайно, когда снова заехал в Сыктывкар. Увидел в газете объявление: «Редкие монеты из коллекции Николая II. Аукцион. Начальная цена — полтора миллиона за штуку».
Пришёл Федька к Вадиму Аркадьевичу. Тот сидел за столом, как и раньше, толстый, в очках.
— Здравствуйте, — говорит Федька.
— Здравствуйте, — Вадим Аркадьевич не узнал.
— Я — тот самый. Который монеты продал.
— А-а-а... — толстяк побледнел. — Ну и что?
— Ничего. Просто скажите: сколько вы на них заработали?
— Это... коммерческая тайна.
— Коммерческая... — Федька сел напротив. — Вадим Аркадьевич. Я не буду скандалить. И в милицию не пойду. Просто скажите правду.
Вадим Аркадьевич помолчал. Снял очки. Протёр. Надел обратно.
— Тридцать миллионов, — сказал он тихо. — Чистыми.
Федька кивнул.
— Ну, значит, вы — умный. А я — дурак. Но дурак живёт в своём доме, без кредита, и жена вернулась. Так что, может, я и не дурак вовсе.
Встал. Пошёл к двери.
— Постойте! — Вадим Аркадьевич вскочил. — Я... я могу добавить. Вам. Как компенсацию.
— Не надо, — Федька оглянулся. — Я своё получил. А вам — Бог судья.
И вышел.
Так и живёт теперь Федька Сурков. В своём доме. С Галкой. С огородом. С трактором — он работу не бросил. Только теперь ездит на нём иной раз с улыбкой. Потому что знает: бывает в жизни так, что мешок с золотом лежит прямо под тобой. Только надо сначала пол отодрать.
А ещё он теперь каждое утро, когда встаёт, смотрит на нижний венец нового дома — там, под полом, в тайнике, который сам сделал, — лежит одна монета. Последняя. На память.
Потому что хозяин должен помнить, откуда он пошёл.