РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Прошло семь лет.
А Трофим Кирьянович — теперь его величали именно так, с отчеством, — за эти семь лет вылепил себя заново, как скульптор лепит из глины: сначала грубо, потом всё тоньше, всё искуснее.
Курсы при Университете он окончил с отличием. Потом были экстерном сданные гимназические экзамены, потом — вольный слушатель на юридическом факультете, потом — помощник присяжного поверенного, потом — своя маленькая контора на Литейном проспекте.
Теперь у него была бородка — аккуратная, русская, — сюртук из добротного сукна, квартира из трёх комнат с видом на Неву и имя, которое кое-что значило в купеческих и даже дворянских кругах.
Но главное — он не забыл, откуда пришёл. В его конторе работали трое крестьянских парней, которых он выучил грамоте, давал им книги, платил больше, чем у других. И каждый раз, глядя на их робкие, ещё не обтесанные лица, он вспоминал себя — восемнадцатилетнего, в лаптях, с огрызком карандаша и книгой под половицей.
— Трофим Кирьяныч, — сказал ему как-то старший компаньон, богатый купец первой гильдии Егор Тимофеевич Морозов.
— А не пора ли вам жениться? Человек вы видный, при деньгах, а всё один
. Нехорошо.
— Некогда, Егор Тимофеевич, — отшучивался Трофим. — Дела.
— Дела делами, а род человеческий продолжать надо, — настаивал купец.
— У меня племянница есть — Анастасия. Девушка образованная, в институте благородных девиц обучалась.
Невеста — загляденье. Хотите, познакомлю?
Трофим хотел отказаться — как отказывался уже много раз, — но что-то его остановило.
Может, усталость от одиночества, которое по ночам давило на грудь, как камень.
Может, голос матери, который звучал в голове: «Пора, сынок, пора».
— Хорошо, — сказал он. — Давайте познакомимся.
***
Знакомство устроили в театре.
Давали «Горе от ума». Трофим пришёл заранее, купил программку, сел в кресло третьего ряда — Егор Тимофеевич расстарался, достал лучшие места. Зал наполнялся медленно — шелестели платья, звенели шпоры, пахло духами и пудрой. Трофим чувствовал себя чужим среди всей этой роскоши, хотя давно привык.
Потом в ложе появилась она.
Анастасия — так звали девушку. Трофим не разглядел лица, только силуэт: стройный, с высокой причёской, в платье цвета слоновой кости.
Но когда она повернулась — он замер.
У неё были глаза — большие, серые, с длинными ресницами, и в них светилось что-то такое, отчего у Трофима заныло под ложечкой. Не красота — красавиц он видел и прежде.
А что-то другое: ум, доброта, та глубокая печаль, которая бывает у людей, много думающих и мало говорящих.
После спектакля Егор Тимофеевич представил их.
— Трофим Кирьяныч, это моя племянница, Анастасия Сергеевна. Настя, это Трофим Кирьяныч — замечательный человек, мой помощник.
— Очень приятно, — сказала Анастасия, подавая руку. Трофим поцеловал — по правилам, но губы его коснулись перчатки, и он почувствовал тепло, идущее сквозь тонкую ткань.
— Взаимно, — ответил он, глядя ей в глаза.
Они проговорили полчаса — о театре, о книгах, о музыке. Анастасия оказалась начитанной, остроумной, и при этом без тени высокомерия. Она не спросила, откуда он родом, не покосилась на его крестьянское происхождение — видимо, знала заранее и приняла.
— Вы, наверное, думаете, — сказала она под конец, — что я — избалованная барышня, которая живёт только балами да кавалерами?
— Ничего подобного не думаю, — ответил Трофим.
— А зря, — улыбнулась она. — Я действительно люблю балы. И кавалеров тоже люблю. Но ещё я люблю читать, и рисовать, и... — она запнулась, — и узнавать новых людей. Вы — очень новый для меня человек, Трофим Кирьяныч. Я таких ещё не встречала.
— Это хорошо или плохо?
— Пока не знаю, — честно сказала она. — Но мне интересно.
***
Дальше всё закрутилось, как в хорошем романе.
Они встречались в театре, в концертах, на катке. Трофим приходил к Морозовым в дом — огромный, с колоннами и портиком, — и чувствовал себя неуклюжим, но Анастасия умела снимать его напряжение. Она смеялась его шуткам, слушала его рассказы о деревне, о матери, о том, как он бегал в лаптях и читал книжки при свете лучины.
— Вы удивительный, — сказала она однажды, когда они гуляли по Летнему саду. — Из такой глуши — и такой умный, такой тонкий. Как вам это удалось?
— Мать научила, — просто ответил Трофим. — И книги.
— Я бы хотела познакомиться с вашей матерью, — сказала Анастасия.
И познакомилась.
Нюра, узнав, что сын приедет с барышней, переполошилась — надела лучшее платье, испекла пирог с яблоками, начистила самовар до блеска. А когда увидела Анастасию — растерялась: слишком уж та была красивая, нарядная, пахнущая дорогими духами.
— Здравствуйте, — сказала Анастасия просто, без жеманства. — Я так много о вас слышала. Трофим вас очень любит.
— И я его, — ответила Нюра, робея.
Они сели пить чай. Анастасия не брезговала простой посудой, ела пирог, хвалила, расспрашивала о деревне, о жизни. А под конец сказала:
— Нюра, можно я буду вас так звать? Вы замечательная женщина. Я понимаю, откуда у Трофима такие глаза и такая душа.
Нюра расплакалась — от счастья, от неожиданности. И поняла: эта девушка — хорошая. Не чета тем, кто смотрит свысока. Настоящая.
****
Через полгода Трофим сделал предложение.
Они стояли на набережной Фонтанки, под фонарём. Снег падал крупными хлопьями, и город казался сказочным — белым, тихим, нереальным. Анастасия смотрела на Трофима, и в глазах её светились слёзы.
— Анастасия Сергеевна, — сказал он, волнуясь так, как не волновался на самых трудных экзаменах. — Я человек небогатый, незнатный, но честный.
Я буду любить вас всю жизнь. Выходите за меня?
Она молчала долго — так долго, что Трофим начал бояться. А потом улыбнулась — широко, по-детски — и сказала:
— Давно ждала, когда вы спросите. Да, Трофим. Да.
Он обнял её — впервые за всё время, — и они стояли так, под снегом, и прохожие оборачивались на них, улыбаясь.
****
Свадьбу сыграли скромно — в доме Морозовых.
Нюра сидела в первом ряду, в новом платье, которое сшила сама, и плакала от счастья, вытирая слёзы кружевным платочком.
— Дождалась, — шептала она. — Дождалась, Господи.
Анастасия была в белом платье, с фатой и венком из флёрдоранжа. Трофим — в новом сюртуке, с бабочкой.
Они смотрели друг на друга, и казалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до этих свечей, до этого мига.
— Венчаются рабы Божии Трофим и Анастасия... — читал священник.
И было в этих словах что-то вечное, незыблемое, то, что останется, даже когда рухнут стены, когда выгорят города, когда всё, что мы знаем, уйдёт в небытие.
***
Через год родился сын.
Трофим был на заседании, когда прибежал посыльный с запиской: «Приезжайте, началось».
Он бросил всё, выскочил на улицу, поймал извозчика и мчался домой, не чувствуя под собой мостовой.
В спальне пахло лекарствами, ещё чем-то — новым, острым, живым. Анастасия лежала бледная, с влажным лбом, но улыбалась
. А рядом, в маленькой плетёной корзинке, кричал красный, сморщенный комочек.
— Сын, — прошептала она. — Трофим, у нас сын.
Он опустился на колени, взял ребёнка на руки — маленького, лёгкого, такого хрупкого, что страшно было дышать. И заплакал — впервые за много лет, с тех пор как уехал из деревни.
— Как назовём? — спросил он, вытирая слёзы.
— В честь твоего отца? — предложила Анастасия. — Кирьян?
Трофим покачал головой.
— Нет. Слишком тяжёлое имя. Пусть будет... Степан.
В честь деда, которого я не знал.
— Степан, — повторила Анастасия. — Хорошее имя. Простое. Настоящее.
***
Крестили Степана через месяц.
Церковь была старой, деревянной, на окраине города — там, где жили простые люди, небогатые. Трофим выбрал её нарочно — чтобы не было лишней пышности, чтобы всё было по-настоящему, как в деревне.
Крёстными стали Семён Петрович — старый приказчик, который дал Трофиму первую работу, — и соседка Марья Ивановна, та самая, что сдавала им комнату на Ямской. Нюра стояла в стороне, молилась, крестилась и смотрела на внука с такой любовью, что, казалось, сама икона Богородицы улыбалась ей в ответ.
— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — произнёс священник, погружая младенца в купель.
Степан не плакал — только морщился, хмурил бровки и сжимал кулачки. А когда его вынули — открыл глаза. Глаза были тёмно-синие, как у Трофима. И такие же серьёзные, не по-младенчески.
— Будет человеком, — сказал Семён Петрович, принимая крестника из рук священника. — Весь в отца.
****
После крещения был ужин — скромный, семейный. Нюра испекла каравай, украсила его калиной. Анастасия помогала накрывать на стол. Трофим сидел во главе, держал на руках спящего Степана и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё десять лет назад он был никем, а теперь — муж, отец, хозяин.
— Мам, — сказал он, обращаясь к Нюре. — А ты счастлива?
Нюра подняла глаза — серые, усталые, но светлые.
— Счастлива, сынок. Только... — она запнулась.
— Что?
— Тянет меня домой. В деревню. По земле, по лесу, по речке нашей. Скучаю.
Трофим помолчал. Он понимал — мать не городская. Как ни привыкай, как ни люби внука, а корни её там, в чёрной земле, в полях, в запахе сена.
— Что же делать, мам?
— А я уже решила, — сказала Нюра твёрдо. — Познакомилась я тут с одним человеком. Петром его звать. Вдовец, из нашей же губернии. Тоже в город приехал, да не прижился. Предложил вместе вернуться. В твой дом, Трофим. В отцовский.
Трофим удивился — он ничего не знал.
— И давно это?
— Месяца два. Боялась сказать. Думала, ты рассердишься.
— Мам, — он взял её за руку. — Я тебе не отец. И не муж. Если ты счастлива — я только рад. А дом... дом тот ваш. Делайте что хотите.
Нюра заплакала — в который раз, но теперь от облегчения.
— Спасибо, сынок. Спасибо. А внука я навещать буду. Часто-часто.
— Мы сами приедем, — сказала Анастасия, подходя и обнимая свекровь. — На всё лето. Степан должен знать, откуда его корни.
****
Пётр оказался мужиком спокойным, работящим, лет пятидесяти. Лицо рябое, борода седая, руки в мозолях — видно, не боялся работы. Нюра познакомила их в тот же вечер.
— Здравствуйте, Трофим Кирьяныч, — сказал Пётр, смущаясь. — Я насчёт... это... вашей мамы.
— Всё знаю, — ответил Трофим. — Вы человек хороший, я вижу. Берите дом, живите. Только чтобы мать не обижал. Обидишь — найдёшь.
— Господь с вами, — перекрестился Пётр. — Да я за неё... я жизнь отдам.
Через месяц они уехали. Нюра обняла на прощанье сына, невестку, внука — долго, крепко, будто навсегда. Села в телегу к Петру, и лошадь тронулась. Трофим стоял на крыльце и смотрел вслед, пока телега не скрылась за поворотом.
— Не плачь, — сказала Анастасия, беря его за руку. — Она вернётся. Мы сами к ней поедем.
— Я не плачу, — ответил Трофим, вытирая глаза. — Просто... пыль попала.
***
А в деревне Клавдия воспитывала сына.
Его звали Иваном.
Клавдия назвала его в честь мужа, Серпухова Ивана, которого убило на войне. Но мальчик был похож не на того Ивана — слишком крупный, ширококостный, с огромными серыми глазищами, в которых читалась порода Кирьяна.
— Ты мой батюшка, — говорила Клавдия сыну, когда он спал. — Ты мой грех сладкий.
И любовь моя вечная.
Она родила его через девять месяцев после того, как Кирьян повесился.
Не плакала — приняла как должное. Бог дал — Бог взял.
Но вместо мужа дал сына.
Ванька рос крепким, здоровым, бегал по деревне босиком, дрался с мальчишками, лазил по деревьям. Всё в отца — и характером, и нравом. Упрямый, своевольный, но при этом — нежный с матерью.
Как котёнок — все ласки, все объятия.
— Мам, а где мой батя? — спросил он однажды, лет в пять.
Клавдия помолчала, подбирая слова.
— Был у тебя батя, Ваня. Да ушёл. Насовсем.
— Куда?
— К Богу.
— А я могу к нему?
— Нет, — сказала она твёрдо. — Ты мне нужен здесь.
Ты моя жизнь.
Она обняла его, прижала к себе, и он, сопя, уткнулся носом ей в плечо. От него пахло молоком, потом и ромашкой — тем особенным запахом, какой бывает только у деревенских детей, бегающих с утра до ночи по лугам.
«Никому не отдам, — думала Клавдия, гладя его по голове. — Никому. Ты — мой. Только мой».
****
Она не ждала больше никого.
Не молилась, не плакала. Жила — для него. Работала в поле, держала корову, кур, пекла хлеб.
А по вечерам сидела на крыльце, курила и смотрела, как Ванька играет в лапту с соседскими мальчишками.
Он был старше всех, сильнее, и бегал быстрее — ноги длинные, отцовские.
— Мам, гляди! — кричал он, забивая мяч.
— Я — чемпион!
— Молодец, сынок, — улыбалась Клавдия, и на сердце у неё становилось тепло и спокойно. Впервые за много лет.
Грех её был с ней.
Грех, который она носила в себе девять месяцев, которого стыдилась, от которого хотела избавиться.
А теперь — благодарила Бога за каждый день, за каждый шаг, за каждую улыбку этого сероглазого, упрямого мальчишки.
— Как ты на него похож, Кирьян, — шептала она, глядя, как Ванька бегает по вечерней улице, озарённый закатом.
— Как же ты на него похож.
И где-то там, на небесах, если они вообще существуют, Кирьян, наверное, смотрел на сына и улыбался.
Впервые в жизни — без злобы, без похмелья, без кулаков.
Просто улыбался — широко, по-детски, как умеют только те, кто при жизни не умел любить.
А в городе, в квартире на набережной, Трофим держал на руках своего Степана и рассказывал ему сказку — про колобка, про репку, про то, как добро побеждает зло. Анастасия сидела рядом, положив голову ему на плечо, и слушала. И тихо было в доме, и мирно, и ламповый свет струился по стенам, и казалось — так будет всегда.
Но жизнь — не книга. В ней не бывает «всегда». Бывает только «сейчас». И сейчас у них было всё.
А что будет потом — никому не известно. Да и не нужно знать.
. Конец.