Они стояли на Воробьевых горах, но это были уже не Воробьевы горы. Вернее, были, но не только они. Холм дышал. Медленно, тяжело, как спина огромного животного под одеялом из асфальта, зданий МГУ и припаркованных машин. По склонам ползали тени, которые не принадлежали ни облакам, ни деревьям. Они были похожи на черные дыры в пространстве, из которых сочился холодный ветер временного вакуума.
Артист сидел на парапете, свесив ноги в пустоту, и рисовал в блокноте. Но он рисовал не пейзаж. Он рисовал то, что *чувствовал*.
— Смотри, — сказал он, не отрываясь от листа. — Вот здесь, где обычно проспект Вернадского, у меня получается… река. Только она не течет горизонтально. Она стекает *вниз*, в глубину листа, прямо к ядру. А по берегам — не дома. Кристаллы. Огромные, геометрически совершенные кристаллы. Они растут из земли, как зубы. Это, наверное, его сон о порядке. О чистой форме. Красиво, черт возьми.
Ядвига стояла рядом, закутанная в плащ из ткани, которая меняла цвет в такт пульсации холма — от свинцово-серого до глубокого фиолетового.
— Он не просто видит сны, милый, — сказала она, и в ее голосе звучало давно забытое любопытство, почти детский восторг. — Он их *материализует*. Случайно, пока неосознанно, как человек во сне бормочет. Но потенциал! Представь, если мы найдем способ… направить этот процесс. Станем соавторами его сновидений. Сможем лепить реальность из сырого материала времени и пространства. Это же новое Возрождение! Только вместо мрамора — сама ткань бытия.
— Ткань бытия воняет сероводородом и страхом, — каркнула Ворона, сидевшая на фонарном столбе. Ее перья были взъерошены. — И вы оба несете такую чушь, что мне за вас перед камнями стыдно. Он не художник, он — *земля*. И он просыпается не для того, чтобы писать картины. Он просыпается, потому что ему на спину тысячу лет капала горячая смола вашей цивилизации. И теперь у него дикий зуд. И он почешется. А когда такая махина чешется, города летят в тартарары. Ваши кристаллы, Ядвига, — это, скорее всего, острые осколки, которыми он захочет соскрести с себя всю эту шелуху. Включая нас.
— Пессимистка, — пожала плечами Ядвига. — Ты просто не способна оценить красоту процесса.
— Я оцениваю процесс по результатам, — парировала Ворона. — А результаты пока такие: тени едят голубей, из водостоков течет кровь Николая Второго, а по Садовому ездит троллейбус, водитель которого утверждает, что он Ленин в октябре 1919-го. Это не искусство. Это панк-рок на костях.
Тем временем в тихом закоулке у подножия холма, в том самом «нервном» месте, Оса и Грей готовились к операции.
Они не строили круг из свечей и не читали заклинаний. Ритуал был иным. Оса стояла босиком на холодной земле, Грей — напротив, его ладони лежали на ее плечах. Он был якорем, стабилизатором. Она — проводником.
— Он мыслит не образами, не словами, — тихо говорила Оса, закрыв глаза. — Он мыслит… состояниями. Массами. Давлениями. Температурами. Первый договор был не песней. Это был жест. Князь-шаман не пел. Он *надавил* на определенную точку с определенной частотой. Как иглоукалывание для гиганта. Мы должны найти ту же частоту. Но не чтобы усыпить. Чтобы… поздороваться.
Грей кивнул. Его сознание, обычно работавшее с тонкими нитями времени, сейчас было похоже на сложнейший камертон, пытающийся уловить вибрацию земной коры.
Оса начала. Она не шевелила губами. Она *напрягала* пространство вокруг себя. Воздух гудел. Камешки на земле подпрыгивали. Она искала в памяти камней тот самый отпечаток — не мелодии, а паттерна давления, оставленного посохом шамана.
И нашла.
Это было похоже на узнавание забытого, родного запаха. Запаха почвы до человека. Запаха времени, которое еще не знало секунд и часов.
Оса воспроизвела его. Не звук. Волну. Эмоционально-физическую волну, несущую простой пакет: «Привет. Мы здесь. Мы помним договор».
Земля под ее ногами дрогнула. Не землетрясение. Содрогнулась, как кожа человека, которого легонько щекотят во сне.
И тогда из нее, прямо из земли между ее босых ног, начала подниматься струйка… чего-то. Не грязи. Не света. Это была *материализованная нота*. Сущность ответила не мыслью, а куском собственного сновидения.
Струйка закрутилась, сгустилась и приняла форму. Это был цветок. Но цветок, выточенный из черного обсидиана, с лепестками в виде микроскопических шестеренок. В его сердцевине пульсировал слабый, холодный огонь. Он был одновременно невероятно красивым и абсолютно чуждым. В нем не было жизни — была безупречная, мертвая геометрия.
— Контакт… — прошептала Оса, и в ее голосе прозвучала надежда.
Цветок дрогнул. И начал *разбирать* себя. Шестеренки отсоединились, зависли в воздухе, перестроились. Теперь это был не цветок, а крошечная, сложная модель… Кремля? Нет. Это была абстрактная схема, напоминающая и Кремль, и молекулу ДНК, и схему какого-то непостижимого механизма. Она вращалась, издавая тихий, мелодичный звон.
А потом звон сменился звуком. Не музыкой. Звуком ломающегося стекла, смешанным с искаженным радиоэфиром. Из центра модели полились голоса. Тысячи голосов одновременно, слой за слоем:
Обрывки молитв на церковнославянском.
Команды на немецком времен войны.
Советские песни о стройках.
Реклама банков и криптовалюты.
Плач ребенка.
Смех пьяной компании во дворе.
Цифровые сигналы мобильных сетей.
Это был не диалог. Это была *рвота*. Существо, пробудившись, в первый раз попыталось «переварить» тысячелетний сон — сон, полный шума, боли, хаоса и обрывков смыслов, которые люди называли историей. И оно выплеснуло это обратно в сыром, нефильтрованном виде, смонтированном в один оглушительный, безумный трек.
Звуковая волна ударила в Осу. Она вскрикнула — не от боли, а от перегрузки. Ее сознание, настроенное на тонкие вибрации, затопила лавина чужих кошмаров, радостей, страхов и глупостей. Она увидела сразу всё: и ликующих людей на параде, и умирающих в окопах, и влюбленных на набережной, и доносчиков, заполняющих бумаги. Весь городской сон разом.
Грей, действуя на рефлексах, рванул ее назад, разрывая контакт. Обсидиановая модель с треском рассыпалась в пыль. Земля перестала дрожать.
Оса стояла, опираясь на Грея, дрожа всем телом. Из ее носа текла кровь — не красная, а странная, темная, почти черная.
— Не… не перевести, — выдавила она. — Язык… не совместим. Мы для него — белый шум. Красивый, страшный, сложный, но… шум. Оно пытается понять, но понимает только как давление. Как массу. Как температуру. Нашу историю оно чувствует как лихорадку.
Наверху, на смотровой, Артист лихорадочно зарисовывал новое видение: калейдоскоп лиц, архитектурных стилей, символов, наложенных друг на друга в одной точке.
— Гениально! — воскликнул он. — Коллаж из всех эпох одновременно! Полифония забвения! Это надо ставить на сцене. Нет, лучше — сделать перфоманс на весь город. Проекции!
— Ага, — мрачно сказала Ворона. — Только в конце перфоманса все зрители сойдут с ума, начнут говорить на смеси всех языков и кирпичами выкладывать портреты вождей. Прекрасный финал.
Ядвига смотрела вниз, на побледневшую Осу. В ее глазах не было разочарования. Был азарт.
— Значит, прямой контакт невозможен. Значит, нужно искать опосредованный. Язык образов. Язык символов. Если оно воспринимает наши сны как сырой материал, нужно создавать для него особые, чистые сны. Яркие, простые, направленные. Мы можем стать его сновидцами. Его режиссерами.
— А кто будет сценаристом? — ехидно спросила Ворона. — Ты? И какой сон ты ему приснишь? Сон о вечной весне и всеобщем братстве? Оно проснется, посмотрит на этот сон, попробует его на вкус, а вкус-то будет… как у дешевого мармелада. И тогда оно плюнет. И слюна его смоет нас в канализацию истории.
— Ты сегодня особенно язвительна, — заметил Артист.
— Потому что я одна здесь не потеряла берега! — вспылила Ворона, взлетая с фонаря. — Вы все играете в богов и художников, а под нами открывается пасть! И в этой пасти уже не просто пустота, как у того Мрака. В этой пасти — *наше же отражение*, искаженное до полной неузнаваемости! Оно не просто ест. Оно *пародирует*. Вы это поняли?
Они замолчали. Внизу, у подножия холма, Оса вытирала темную кровь с лица. Грей смотрел в землю, его обычно спокойное лицо было напряжено.
А где-то в глубине, в районе того самого котлована, земля снова шевельнулась. И на поверхность, сквозь асфальт, медленно проступила новая фигура. Она была слеплена из того же черного минерала, но форма ее была знакомой до боли.
Это был солдат. Неточный, схематичный, как детский рисунок или памятник из парка. Солдат Великой Отечественной. Но вместо лица у него была гладкая плита, на которой, как на экране, сменяли друг друга тысячи лиц — молодых, старых, испуганных, решительных. И он был не один. Рядом из земли поднималась такая же схематичная фигура рабочего, женщины с ребенком, студента…
Они не двигались. Они просто стояли, безликие и многоликие одновременно, смотрящие в никудцать пустыми глазницами-экранами.
Это была не атака. Это была *инсталляция*. Первая сознательная попытка Существа выразить что-то. Создать из обрывков услышанного сна — свой артефакт.
Оно больше не спало. Оно училось. Методом проб, ошибок и чудовищных пародий.
И Ворона, смотря на эти безмолвные, пугающие фигуры, произнесла то, что думали все, но боялись сказать:
— Ну вот. Проснулся. И первое, что он сделал — слепил из нас кукол. Поздравляю с новым искусством, господа художники. Теперь посмотрим, во что он будет с нами играть.