Она всю жизнь повторяла, что одинока. Что талант — это приговор. Что мужчины в её жизни не задерживались.
Но однажды осенью 1947 года в тёмном тбилисском ресторане она сунула пятирублёвую купюру человеку в форме. И попала впросак.
Ресторан был неуютный, компания — скучная. Фаина Раневская махнула рукой присутствующим и направилась к выходу. У тяжёлой дубовой двери стоял мужчина в военном кителе. Помог открыть.
— Спасибо, — сказала она, порылась в сумочке и протянула ему деньги.
Мужчина взглянул так, что ей стало не по себе.
— Ой, простите, генерал. Там внутри так темно…
— Ничего страшного, — ответил он. — Я не генерал. Я маршал.
Маршал Советского Союза Фёдор Толбухин. Человек, которого называли «освободителем Балкан». Тот, чьё имя носят улицы в Болгарии и Румынии по сей день. Тот, кто в 1944-м прошёл путь от берегов Днепра до Вены, освободив несколько европейских столиц.
И вот этот человек помогал актрисе с дверью.
«Господи, — подумала Раневская. — Маршала за швейцара приняла. Хотя… когда мне ещё маршал дверь придержит?»
Толбухин тоже зашёл в ресторан поужинать. Тоже нашёл его унылым. Они вышли почти одновременно.
Он предложил подвезти. Она отказалась.
— Хочу пройтись. Согласитесь, больше, чем на захудалую забегаловку, это место не тянет.
— После стольких лет войны, — ответил он тихо, — мне любая забегаловка дворцом кажется.
Раневская осеклась.
Потом он остановился, посмотрел внимательно:
— Постойте. Вы же Фаина Раневская. Я недавно смотрел «Золушку». Мне было очень жаль вашу мачеху.
Она напряглась. Обычно в такие моменты следовало: «Муля, не нервируй меня». Раз за разом, всю жизнь, в самых неожиданных местах. Это было её проклятие — одна роль, одна фраза, которую орали вслед дети, выкрикивали в театральных фойе, повторяли на улицах.
Но маршал сказал про мачеху.
Сказал, что жалел её.
Фаина Георгиевна не сразу нашлась что ответить. Она вообще редко молчала. Но тут — промолчала.
Они пошли по аллее. Говорили долго.
Это был человек, который видел войну изнутри. Не парады, не сводки — войну. Толбухин командовал Южным фронтом в Сталинграде, потом освобождал Украину, Молдову, Румынию, Болгарию, Югославию, Венгрию, Австрию. За несколько лет — половина Европы. Когда в 1945 году советские войска вошли в Вену, именно он был командующим.
Такие мужчины не умеют говорить о себе. Они умеют слушать.
Раневская потом рассказывала подруге: рядом с ним она забывала, что она «Фаина Раневская». Чувствовала себя просто женщиной. Возможно — любимой.
Она, которая умела одной репликой уничтожить любого оппонента. Которая однажды написала: «Если человек умный и честный — то беспартийный. Если умный и партийный — то нечестный. Если честный и партийный — то дурак». После знакомства с Толбухиным она приписала: «Мне посчастливилось познакомиться с исключением из моих размышлений».
Они начали встречаться.
Он тогда командовал Закавказским военным округом и часто бывал в Москве по делам. Она работала в театре Моссовета и при возможности выезжала с труппой на гастроли в Тбилиси. Встречи были редкими. Каждая — как подарок.
На день рождения — ей исполнился пятьдесят один год — Толбухин устроил праздник. Что именно было на этом вечере, Раневская почти никому не рассказывала. Только загадочно улыбалась. И показывала заводную игрушечную машинку.
Маршал подарил ей заводную машинку.
Не украшения. Не цветы. Машинку.
Именно это она хранила всю оставшуюся жизнь.
Здесь важно понять кое-что про Раневскую. Она была женщиной, которую боялись обидеть остроумием — потому что она отвечала точнее и больнее. Её боялись пожалеть — потому что она не принимала жалости. С ней было трудно. С ней было страшно. Рядом с ней хотелось казаться умнее, чем ты есть.
А этот большой военный человек подарил ей заводную машинку.
И она каталась с ней по полу, смеясь.
В октябре 1949 года Фёдор Иванович Толбухин скончался. Ему было 56 лет. Сердце, подорванное годами войны. Советское правительство устроило государственные похороны. Прах захоронили в Кремлёвской стене. Болгария объявила национальный траур.
Раневская на похоронах не была. Или была — неизвестно. Она вообще не любила говорить об этом времени.
Только иногда, в своей московской квартире, оставшись одна, она доставала заводную машинку. Заводила её. Пускала по полу.
И смотрела, как та едет.
Потом сидела тихо.
Она прожила ещё тридцать с лишним лет. Играла, острила, блистала. Получила звание народной артистки СССР. Вошла во все антологии великих актрис двадцатого века. Её цитировали, её боготворили, ею восхищались.
Но когда её спрашивали, была ли она когда-нибудь счастлива по-настоящему, она обычно уходила от ответа.
Иногда молчала.
Иногда улыбалась.
Некоторые говорят, что в такие моменты она думала о маршале. О тёмном тбилисском ресторане. О тяжёлой дубовой двери.
О пяти рублях, которые едва не стали началом конца знакомства. И стали — его началом.