Он аплодировал вместе со всем залом. Стоял, хлопал и не понимал, что только что лишился всего.
Май 1977 года. Пленум ЦК КПСС. Москва.
Николай Викторович Подгорный сидел в президиуме и скучал. С трибуны выступал Борис Качура — первый секретарь Донецкого обкома, молодой и незначительный, по меркам того зала. Таких докладов Подгорный слышал сотни. Он уже приготовился похлопать по окончании — и вдруг уловил своё имя.
Качура предложил пленуму рассмотреть вопрос о совмещении постов генерального секретаря и председателя Президиума Верховного Совета. И об освобождении товарища Подгорного от занимаемой должности.
Зал встал. Зал аплодировал.
Подгорный встал тоже. И тоже захлопал — по инерции, по рефлексу, выработанному за десятилетия советских собраний. На него было жалко смотреть.
Это была не просто политическая отставка. Это был особый советский жанр публичного исчезновения — когда человека нет ещё до того, как он это осознал.
Брежнев умел такое.
За тринадцать лет у власти Леонид Ильич выстроил систему, в которой люди уходили тихо и аккуратно. Без скандалов, без громких разоблачений — просто однажды переставали существовать в нужном качестве. Подгорный был последним из старой гвардии, кто ещё занимал официальный пост. И последним, от кого Брежнев избавлялся по-настоящему осторожно.
Потому что Подгорный был опасен своей самонадеянностью.
Ещё в 1964 году, когда Брежнев только занял пост первого секретаря, он разыграл изящный ход. Демонстрируя партийную скромность, предложил товарищам рассмотреть кандидатуру самого Подгорного на роль первого. Конечно, понимая: тот откажется — опыта маловато, момент не тот. Николай Викторович отказался.
Но не уловил смысла жеста.
Он решил, что они с Брежневым примерно равны. Два тяжеловеса, два партийных зубра. Разговаривал с Леонидом Ильичём небрежно, позволял себе тон, который в советской иерархии стоил карьеры. В окружении Брежнева это давно заметили. Сам Брежнев — тоже. Но молчал.
Подгорный занял пост председателя Президиума Верховного Совета и искренне полагал себя вторым человеком в государстве. Неофициально любил называть себя президентом — слово красивое, западное, солидное.
Только вот реальной власти у этого «президента» не было никакой.
Верховный Совет СССР при Брежневе был декоративным учреждением. Принимал законы, которые уже давно решило Политбюро. Голосовал единогласно за то, что ему велели. Со времён Михаила Калинина — «всесоюзного старосты» эпохи Сталина — председатель Президиума существовал для протокола, а не для власти. Подгорный в этой роли был идеальной мебелью.
Он этого не понимал.
Однажды Брежнев заболел и оказался в больнице — в знаменитом 4-м Главном управлении при Министерстве здравоохранения, которым руководил академик Евгений Чазов. Подгорный был единственным из членов Политбюро, кто приехал навестить.
Все всё поняли правильно. Не из сочувствия — посмотреть, как плохо выглядит генеральный, и потом рассказать об этом в нужных кулуарах. Мелкая аппаратная игра человека, который считает себя крупным игроком.
Брежнев тоже понял. И запомнил.
Развязка готовилась издалека. На Украине, откуда Подгорный был родом и где начинал карьеру, сменилось руководство. Первым секретарём республики стал Владимир Щербицкий — человек, которому Подгорный в своё время успел достаточно насолить своим хамством. Щербицкий не забыл.
Брежнев умел выбирать людей с хорошей памятью.
Когда пришло время, достаточно было намекнуть. Качуру выпустили на трибуну — молодого донецкого секретаря, незаметного, как и полагается исполнителю в таком деле. Сценарий был написан заранее. Суслов держал в кармане заготовленное постановление.
Подгорный не знал ничего.
Обычно, по неписаному кремлёвскому этикету, жертву предупреждали заранее — хотя бы для того, чтобы она не устраивала сцен. Брежнев предупреждал всегда. Подгорному не сказали ничего.
Это было намеренное унижение.
Михаил Суслов, поднявшись после выступлений, зачитал постановление ровным голосом. Признать целесообразным совместить посты генерального секретаря и председателя Президиума. Освободить товарища Подгорного Николая Викторовича от занимаемых должностей и от обязанностей члена Политбюро.
Голосование. Единогласно.
Подгорный попытался что-то сказать Суслову. Тот сделал жест рукой — коротко, не глядя. Смысл был очевиден: спускайтесь в зал, к другим товарищам.
В первом ряду ему места не оставили.
Он сам нашёл пустое кресло во втором ряду. Вероятно, оно было приготовлено специально — чтобы не было никакой неловкой паузы, никаких поисков. Всё было предусмотрено. Всё, кроме его реакции.
Когда пленум закончился, Подгорный зашёл в комнату президиума. Его ещё впустили — по старой памяти. Он сел на стул и тихо произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Как всё произошло неожиданно. Я работал честно…
Это была не жалоба. Это было искреннее недоумение человека, который так и не понял правил игры, в которую играл всю жизнь.
В советской системе не было места для равных. Была только вертикаль — и ты либо над кем-то, либо под. Подгорный годами держался в иллюзии, что стоит рядом с Брежневым. Леонид Ильич эту иллюзию поддерживал — ровно до того момента, когда она стала неудобной.
После отставки Николай Подгорный ушёл на пенсию — тихо, без скандала, без мемуаров. Прожил ещё почти двенадцать лет и скончался в 1983 году. Его имя исчезло из советского публичного пространства практически мгновенно — как это умела делать только советская власть.
Показательно другое. Брежнев, забрав должность председателя Президиума, стал одновременно генеральным секретарём и «президентом» СССР — в той самой роли, которую Подгорный так любил примерять на себя. Кресло осталось. Сменился только человек в нём.
История аппаратных игр редко бывает справедливой. Зато она всегда последовательна.
Тот, кто принял предложение за комплимент, в какой-то момент обнаружил себя во втором ряду — аплодируя собственному уходу.