— Продала?! Ты продала дачу?! — Виктор так хлопнул ладонью по столу, что солонка подпрыгнула и опрокинулась. — Мам, ты вообще в своём уме?!
Галина Фёдоровна не торопилась отвечать. Поставила чайник. Достала две кружки — себе и Нине, которая сидела у окна с видом человека, только что узнавшего о конце света. Виктору кружку ставить не стала.
— Продала, — сказала спокойно. — В октябре ещё. Геннадию Палычу.
— Соседу?! — Нина резко обернулась. — Этому старому пню с удочками?! Мама, он же за копейки взял, да?!
— За нормальные деньги взял.
— За какие «нормальные»?! — Виктор уже ходил по кухне. — Там участок десять соток, дом крепкий, до воды сто метров! Там миллионы стоит, а ты соседу втихаря!
— Не втихаря. Мы с нотариусом оформили. Всё честно.
— Мама. — Нина встала, подошла ближе, голос стал тихий и очень нехороший. — Ты понимаешь, что это была наша дача? Семейная? Там дедушка огород садил, там мы каждое лето...
— Там я каждое лето. — Галина повернулась. — Вы приезжали. Объедались, загорали, мусорили. Уезжали. А я — оставалась. Закрывала, открывала, зимой трубы размораживала, весной крышу чинила.
— Ну мы же помогали! — обиделся Виктор.
— Витя. Последний раз ты помогал при Горбачёве.
— Что?!
— То.
Нина схватила телефон — видимо, набирать Светлану, которая ещё не знала. Галина налила себе чай. За окном апрель мочил серыми дождями подоконник с геранями. Хорошо. Тихо. Только Виктор топал по кухне, как конь перед забегом.
— Значит так. — Он остановился. — Деньги где?
— На карте.
— Сколько?
— Не твоё дело, Витя.
Виктор открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это наши деньги, между прочим. Отец строил, между прочим. Мы с Ниной тоже наследники, между прочим!
— Отец умер шесть лет назад. — Галина обхватила кружку ладонями. — Дача была оформлена на меня. Всегда. Ещё в девяносто третьем. Ты бы хоть раз документы посмотрел, а не только под навесом шашлык жарил.
— Мама! — Нина уже говорила по телефону: — Света, ты слышала?.. Да нет, продала!.. Соседу!.. Я сама в шоке!..
Галина отвернулась к окну. На подоконнике стояла старая фотография — они с Колей на той самой даче, лето восемьдесят девятого. Молодые, загорелые, смеются. Коля держит ведро с рыбой, она — букет из одуванчиков. Сколько лет прошло. Сколько вёдер, одуванчиков, крыш, труб, скандалов.
Хватит.
— Мам. — Виктор сел напротив, голос стал другим — мягким, почти ласковым. Галина этот голос знала с детства. Когда Витя хотел что-то получить, он именно так и говорил. — Мам, давай обсудим. По-хорошему. Может, ещё не поздно, может, Геннадий Палыч согласится...
— Витя, — перебила она, — чай будешь?
— Что?
— Чай. Или кофе. Я спрашиваю.
Он моргнул. Сбился.
— Я не про чай сейчас!
— А я про чай. — Галина встала за кружкой. — Потому что про дачу разговор окончен.
Светлана приехала через час. Без звонка. Просто позвонила в дверь — раз, другой, третий, нетерпеливо, как человек, которому должны.
Галина открыла. Невестка стояла на пороге в куртке нараспашку, волосы не прибраны — явно летела сюда прямо от плиты.
— Галина Фёдоровна. — Голос у Светланы был такой, каким говорят прокуроры. — Объясните мне, пожалуйста. Мои дети каждое лето ездили на эту дачу. Каждое. С пелёнок. Андрюшке семнадцать лет, Катьке пятнадцать — они там выросли, понимаете? Выросли! А вы вот так, молча, за спиной у всех...
— Проходи, Света.
— Я не за чаем пришла!
— Вижу. Всё равно проходи.
Светлана прошла на кухню, увидела Виктора и Нину, немного успокоилась — не одна, значит, все в сборе, значит, фронт единый. Виктор подвинулся, она села рядом. Нина сложила руки на столе.
Галина поставила перед невесткой кружку. Светлана на кружку посмотрела с подозрением, но взяла.
— Мам, объясни хоть, зачем, — сказала Нина уже тише. — Ну правда. Мы бы помогали больше, если надо было. Сказала бы — крыша течёт, Витя бы приехал...
— Ниночка. Крыша текла три года. Витя приезжал на шашлыки.
— Я работаю! — вскинулся Виктор.
— И я работала. Сорок лет. Потом на пенсию вышла и продолжила — только уже бесплатно, для вас.
Светлана поставила кружку.
— Значит, мы виноваты? Мы — плохие? Мы вас эксплуатировали?
— Света, я этого не говорила.
— Но подразумевали!
Галина помолчала. За окном дождь припустил сильнее. Герань на подоконнике стояла тихо, тёмно-красная, почти бордовая.
— Я устала, — сказала Галина просто. — Вот и всё объяснение. Устала открывать-закрывать, устала ждать, пока кто-нибудь приедет помочь. Геннадий Палыч давно просил продать, цену дал хорошую. Я подумала и согласилась. Имею право.
— А нас спросить? — тихо сказала Нина.
— Нет, — так же тихо ответила мать. — Не обязана.
Нина отвернулась к окну. Виктор барабанил пальцами по столу. Светлана смотрела на свою кружку с таким видом, будто в ней плавали ответы на все вопросы.
— Деньги хоть целы? — наконец спросил Виктор.
— Целы.
— И что вы с ними собираетесь делать?
Галина встала, отнесла свою кружку в раковину. Обернулась.
— Это уже точно не ваше дело, Витя.
Звонок от Нины раздался на следующее утро. Галина как раз поливала герань.
— Мам, я тут подумала. — Нина говорила осторожно, как ходят по льду в марте. — Деньги же приличные, да? Может, нам с Серёжей одолжишь? Мы ипотеку добьём, а то задушила совсем, каждый месяц как нож в горло...
Галина переставила лейку на подоконник.
— Нет, Нина.
— Мам, мы вернём! Через три года максимум, Серёжа обещал...
— Серёжа три года назад обещал починить мне калитку на даче. Калитка так и скрипела.
Пауза.
— Это же другое совсем...
— Нет, Нина. Всё, целую.
Положила трубку. Телефон молчал минут десять. Потом снова зазвонил — Виктор.
— Мам. Я вот что думаю. — Голос деловой, будто на совещании. — Деньги на карте просто лежат, так? Инфляция съест. Давай мы с тобой вложим в наш гараж, там место под второй этаж есть, сделаем мастерскую, я давно хотел...
— Витя.
— Чего?
— Ты мне про эту мастерскую рассказываешь с две тысячи пятнадцатого года.
— Ну раньше денег не было!
— А сейчас мои деньги появились, и сразу идея созрела. Понятно.
— Мам, ты что, не доверяешь собственному сыну?!
— Доверяю. Поэтому честно говорю — нет.
Виктор засопел в трубку. Галина слышала, как он набирает воздух для следующего аргумента, и опередила:
— Витя, я тебя люблю. Но деньги — мои. До свидания.
До обеда было тихо. Галина сварила суп, послушала радио, немного повязала — начала внучке шарф ещё в феврале, никак не заканчивала. Потом в дверь позвонили.
Светлана. Одна, без Виктора. В руках — пакет с пирожками.
— Я вот... испекла лишних. — Невестка протянула пакет с видом человека, который несёт белый флаг. — Вы же любите с капустой.
Галина взяла пакет. Посторонилась.
— Заходи.
Пока Галина ставила чайник, Светлана сидела прямо и молчала. Потом не выдержала:
— Галина Фёдоровна, а правда Геннадию Палычу продали? Соседу?
— Правда.
— Он же один живёт. Зачем ему такая дача?
— Не знаю. Его дело.
Светлана помолчала. Покрутила солонку — ту самую, которую вчера опрокинул Виктор.
— А он... не говорил, сдавать не будет? Летом? Мы бы сняли. Недорого. Дети привыкли уже к этому месту, Катька каждый год ждёт...
Галина обернулась от плиты.
— Света.
— Чего?
— Ты пирожки принесла, чтобы дачу у Геннадия Палыча через меня снять?
Невестка покраснела. Поставила солонку.
— Нет. Просто... спросила.
— Геннадий Палыч сам по себе. Я за него не отвечаю.
Светлана взяла кружку. Отхлебнула. За окном дождь наконец прекратился, и в кухню косо пробилось бледное апрельское солнце — прямо на старую фотографию, где Коля с ведром и одуванчики.
— Хорошая фотография, — тихо сказала Светлана.
— Да, — согласилась Галина.
Помолчали. Почти мирно.
Потом телефон Светланы зазвонил — Виктор. Она взяла трубку, послушала секунду и сказала:
— Да, я у неё... Нет, пока ничего... Да пробую я, пробую!
Галина поставила свою кружку в раковину. Значит, всё-таки разведка. Значит, пирожки были авансом.
Ну и ладно. Пирожки всё равно вкусные.
Они собрались все вместе в субботу. Без предупреждения.
Галина открыла дверь — на площадке стояли Виктор, Светлана, Нина и Серёжа, Нинин муж, который вообще-то никогда особо в семейные дела не лез. Значит, совсем серьёзно. Значит, готовились.
— Мам, нам надо поговорить, — сказал Виктор. — По-настоящему.
— Вы уже третий день говорите.
— По-настоящему, — повторил он твёрдо.
Галина посторонилась. Прошли на кухню — тесновато для пятерых, но ничего, не баре. Серёжа встал у стены, скрестил руки — Галина заметила, что он единственный не смотрит ей в глаза. Нина достала из сумки какую-то бумагу, положила на стол.
— Что это? — спросила Галина.
— Мы узнали у юриста. — Нина говорила ровно, заготовлено. — Папина доля в даче технически... в общем, есть основания считать, что при продаже нас должны были уведомить. Как наследников.
— Нина. — Галина не взяла бумагу. — Вы с сорок лет от роду к юристу сходили?
— Мама, это серьёзно!
— Юрист сказал — есть шанс оспорить сделку, — вступил Виктор. — Небольшой, но есть. Галина Фёдоровна, — он впервые назвал её по имени-отчеству, — мы не хотим судиться. Правда. Но если вы не готовы разговаривать по-человечески...
— Витя. — Галина села на свой стул у окна. — Ты мне угрожаешь?
— Я предлагаю решить миром!
— Миром — это как? Отдать вам деньги?
— Разделить! По справедливости!
Светлана положила руку мужу на рукав — тихо, придержи. Сама наклонилась вперёд:
— Галина Фёдоровна, поймите нас правильно. Мы не враги. Мы семья. Просто эта дача — она была для всех нас чем-то важным. Это память. Это место, где дети выросли, где мы все вместе были. И то, что вы вот так, одна, без разговора...
— Света, — перебила Галина, — а ты помнишь, как три года назад я попросила вас приехать в октябре? Трубу прорвало, я одна не справлялась. Помнишь, что ты ответила?
Невестка моргнула.
— Я... у нас Катька болела...
— Катька болела. Витя был в командировке. Нина далеко. Серёжа — вот он, молчит, — Галина посмотрела на зятя, тот уставился в пол, — тоже не смог. Я три часа в холодной воде сама перекрывала, потом неделю кашляла. Никто не позвонил, как я.
Тишина.
За окном воробьи устроили скандал на проводе. Серёжа переступил с ноги на ногу.
— Мы не знали, что так серьёзно, — тихо сказала Нина.
— Не знали. Потому что не спрашивали. — Галина сложила руки на столе. — Вы звонили мне, когда надо было что-то привезти с дачи. Или когда хотели приехать с детьми. Или вот сейчас — когда деньги почуяли. А просто так, узнать, как я, — нет.
— Мама, ты несправедлива!
— Может. — Она не стала спорить. — Только вот что. Юрист ваш правильно сказал — шанс небольшой. Потому что дача была моя. Всегда моя. Отец ваш, Коля мой, оформил на меня — специально, между прочим. Он знал, как вы умеете делиться.
Виктор вскочил.
— Что это значит?!
— Это значит, что отец был умный человек.
— Значит, ты так и будешь?! Одна?! Против всех?!
— Витя, я не против вас. — Галина посмотрела на сына спокойно. — Я просто за себя. Наконец-то.
Нина скомкала бумагу юриста. Медленно, будто сама не заметила. Серёжа наконец поднял глаза — и Галина увидела в них что-то похожее на уважение. Или на стыд. Наверное, и то и другое.
— И что теперь? — спросила Светлана.
— Теперь чай, если хотите. Или по домам, если не хотите.
— Мама! — Нина встала. — Ты понимаешь, что летом детям ехать некуда теперь?! Андрюшка ждал, Катька ждала, они каждый год...
— Нина. — Галина встала тоже. — Андрюшке семнадцать. Катьке пятнадцать. Они могут работать летом. Или в лагерь. Или с друзьями. Мир большой.
— Это бессердечно!
— Это жизнь, доченька.
Нина схватила сумку. Серёжа тихо двинулся следом. В дверях Нина обернулась — глаза мокрые, злые.
— Ты изменилась, мама. Ты раньше не такая была.
Галина смотрела на дочь. Долго. Потом сказала:
— Раньше я молчала. Это не значит, что мне было хорошо.
Дверь закрылась. Виктор ещё потоптался, поискал что-то в лице матери — уступку, испуг, хоть что-нибудь. Не нашёл. Светлана потянула его за рукав.
— Пойдём, Вить.
— Мам, ты пожалеешь, — сказал он в дверях.
— Может, — согласилась Галина. — Но это буду я. Не вы.
Геннадий Палыч позвонил в мае.
— Галина Фёдоровна, добрый день. Тут ваш сын приходил. Насчёт дачи спрашивал — не продам ли обратно.
Галина прикрыла глаза.
— Что ответили?
— Сказал, что подумаю. — Пауза. — Врать не буду, думать не стал. Сказал просто, чтоб отвязался.
— Спасибо, Геннадий Палыч.
— Да не за что. Вы как сами?
— Хорошо. Собираюсь.
— Куда, если не секрет?
Галина посмотрела на чемодан в углу прихожей. Небольшой, аккуратный, уже почти собранный. Рядом — пакет с геранью, которую решила взять с собой. Цветок привык к морю раньше неё самой.
— К морю, — сказала она. — К Азовскому.
Тишина в трубке. Потом тихий смех.
— Ловко вы, Галина Фёдоровна. Ловко.
Она тоже засмеялась. Первый раз за всю эту неделю.
Квартиру в Ейске она присмотрела ещё в ноябре — маленькую, на втором этаже, с окном на залив. Хозяйка оказалась приятной женщиной, они быстро договорились. Сделку оформили в феврале, тихо, без лишних разговоров. Ровно так же, как с дачей.
Виктор узнал случайно — увидел распечатку из банка, которую Галина забыла убрать со стола во время одного из его визитов.
— Ты купила квартиру?! — Он стоял с бумажкой и смотрел на мать так, будто она призналась в чём-то совсем уж невероятном.
— Купила.
— В Ейске?!
— В Ейске.
— Там же... там же дача была! Ты продала дачу и купила квартиру в том же городе?!
— В пяти километрах от дачи, — уточнила Галина. — Только теперь это моё. Не семейное. Моё.
Виктор сел. Медленно, как человек, у которого внезапно кончились все слова. Галина налила ему чай — на этот раз сама, без спроса.
— Ты нас туда не позовёшь, — сказал он. Не спросил — понял.
— Позову, — ответила она. — Когда захочу. На моих условиях.
Он уставился в кружку. За окном май качал молодые листья на тополе, яркие, почти ненастоящие.
— Мам. — Голос стал другим — не деловым, не напористым. Просто Витькин голос, как в детстве. — Ты там одна будешь?
Галина подумала. Посмотрела на герань.
— Пока — да. Одна. Мне давно надо было попробовать.
Он кивнул. Больше ничего не сказал. Допил чай, встал, обулся в прихожей. Уже у двери обернулся:
— Ты там это... звони хоть иногда.
— Буду звонить.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Галина вернулась в кухню, забрала со стола старую фотографию — Коля с ведром, она с одуванчиками, море за спиной. Завернула в полотенце, положила в чемодан поверх всего.
Там и место.