— Твоя Алёна спит с моим мужем, с Колей, с Мотовилихи! Десять лет спит, пока ты, ей сопли подтираешь! И дети твои — не твои! Они все от Коли!
Телефон едва не выпал из рук Ростислава. Он сидел на кухне в одних трениках, смотрел, как пельмени развариваются в кастрюле, и в ухе у него орала чужая баба. Истерично, взахлёб, с матом и всхлипами.
— Ты кто вообще? — спросил он, чувствуя, как в груди поднимается холодная, густая волна, сдавливающая горло.
— Я — жена его! Коли Ступина! Нашему сыну три года, а он с твоей ненаглядной кувыркается, смены подгадывает! И не только кувыркается — плодятся они, понимаешь? Плодятся! Ты на детей своих посмотри! На кого они похожи? На тебя, что ли, белесого? Они все чернявые, кареглазые, как Колька мой!
В этот момент в кухню вплыла Алёна. В лёгком халатике, свежая после душа, с влажными волосами. Улыбнулась, потянулась к кастрюле. Выловила один.
— Опять пересолил? Вечно ты...Они же развалились у тебя уже.
Он резко встал. Стул с грохотом отлетел к стене. Витька, четырёхлетний карапуз, сидевший на полу с машинкой, испуганно дернулся. Ростислав, не отводя трубку от уха, схватил жену за плечо и развернул к себе. Глаза в глаза.
— Кто такой Коля Ступин? — спросил он тихо. — С Мотовилихи.
В кухне повисла такая тишина, что слышно было, как на плите лопаются переваренные пельмени. Алёна замерла. Только ресницы дрогнули. Едва-едва. Как у куклы, у которой села батарейка.
— Какой Коля? Ты чего, любимый? — её голос звучал ровно, но в глубине зрачков, расширившихся на миг, он увидел то, что не хотел видеть. Страх. Панический, животный страх.
— Говори, — он сжал пальцы сильнее. — Телефонная дама утверждает, что ты с ним трахаешься уже десять лет. Что дети мои — от него.
Она вырвалась. Халат распахнулся, обнажив родинку на левой лопатке.
— Истеричка позвонила? Светка? Да она дура! — Алёна попыталась рассмеяться, но смех вышел лающим, фальшивым. — Она его ревнует к каждому столбу! Ты ей веришь? Ростик, ты же умный мужик!
— Я — мужик, — отрезал он, отключая телефон. — И я проверю. По-мужски.
С этого момента жизнь разделилась на «до» и «после». Но «после» наступило не сразу. Сначала была неделя анатомического театра, в котором он препарировал свою семью.
На следующее утро он не уехал на работу, хотя должен был. Сказался больным. Алёна крутилась вокруг, делала вид, что ничего не случилось, даже пыталась шутить, но в каждом её движении теперь сквозила осторожность загнанного зверя.
Ростислав начал с самого простого — с глаз. Он посадил всех детей за стол завтракать.
— Димка, посмотри на меня.
Старший, десятилетний Дима, поднял на отца свои карие, влажные, как маслины, глаза. У Ростислава глаза были серые, северные, цвета февральского неба над Камой. У Алены — зелёные. А эти — карие, глубокие, с поволокой.
— Чего, пап?
— Ничего. Ешь.
Он перевел взгляд на Машу, семилетнюю кокетку. Те же глаза. И у Серёжи, шестилетнего. И у Катюхи, пятилетней. Только у Витьки, самого младшего, были глаза серые, как вода в пасмурный день. Как у него. Он задавался этим вопросом и ранее, но жёнушка переубеждала его, что у них в роду были кареглазые.
Ростислав отодвинул тарелку. Есть расхотелось.
Вечером того же дня он сидел в гараже, курил одну за другой и листал старые фото в телефоне. Дети, море, зоопарк. На всех фото он, как последний дурак, улыбался в камеру, обнимая чужих детей. Он нашёл фотку, где они все вместе на шашлыках. Сосед Серёга фоткал. И тут его осенило.
Он набрал Серёгу.
— Серёг, помнишь, ты на майских говорил, что Алёну видел в городе с каким-то мужиком? Ты тогда ещё сказал: «Слушай, брат, у тебя шурин, что ли, появился?»
В трубке повисла пауза.
— Ростик... Так мы вроде замяли тогда разговор, ничего серьезного же.
— Говори. Как он выглядит.
— Ну... Здоровый такой. Чернявый. Усы. Лет сорок пять. Они в кафешке сидели на Комсомольской. Она смеялась. А он её за руку держал. Я ещё подумал — может, родственник. А потом решил, что... В общем, не моё дело.
— Спасибо, Серёг. — Ростислав нажал отбой и швырнул телефон на старый диван.
Усы. Чернявый. Здоровый. Картинка сложилась моментально.
На третий день его подкараулила у мусоропровода баба Зина, старая ведьма с первого этажа, которая знала всё про всех.
— Здравствуй! Я слышала ваши ссоры, ты прав. — прошамкала она, хватая его за рукав. — Я тебе давно сказать хотела. Ты мужик хороший, работящий. А жена твоя — шалава.
Он хотел вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой.
— Баб Зин, отстаньте.
— Нет, ты послушай! Я ж вижу всё. Он приезжал бывало, когда тебя нет. Машина серая, грязная. Номера местные. Он не таится даже — средь бела дня подвозит её. Сначала думала такси, но как-то часто одна и та же машинка. Я и номера записала.
Она сунула ему в руку смятый клочок бумаги. На нём корявым почерком было выведено: «Е *** КХ 159 RUS».
— И дети, сынок... Ты сам посмотри. Не похожи совсем. А младшенький, Витюшка, — в тебя. Я ж не слепая.
Ростислав стоял, сжимая бумажку в кулаке. В голове шумело. Мир сузился до точки.
— Спасибо, баб Зин, — выдавил он.
— Ты только не дури, не убей никого. Анализы сдай. По-человечески. А её гони в шею.
Он пошёл домой. На втором этаже он остановился, прислонился лбом к холодной стене. Десять лет. Десять грёбаных лет. Четыре чужих ребенка. И одна шлюха, которая спала с ним и с любовником в параллельных мирах.
Он сдал анализы тайно. В частной клинике на Ленина. Процедура была омерзительной. Он чувствовал себя вором, который крадёт у собственных детей их право на отца. Ватные палочки. Слюна. Слёзы Витьки, когда он «случайно» тыкнул ему нёбо, снимая мазок.
— Извини, сынок, — прошептал он тогда, глядя в серые, родные глаза. — Так надо.
С остальными было проще. Он действовал быстро, профессионально, сказал, что лекарство нанесёт. Конверты он отвёз в лабораторию лично. Заплатил за срочность.
Три дня он не жил. Он существовал в каком-то лимбе. Уходил из дома, бродил по набережной Камы, смотрел на серую воду. Курил до горечи во рту. Пил водку из горла в гараже. Потом спал там же, на старом диване, чтобы не видеть её лицо.
В день, когда пришла СМС, он сидел в забегаловке на вокзале. Пил кофе, от которого несло жженой резиной.
«Результаты готовы. Просьба забрать лично»
Он расплатился, вышел под ледяной октябрьский дождь и поймал такси. В клинике его провели в кабинет к заведующему лабораторией. Пожилой мужик с лицом человека, повидавшего уже не мало, посмотрел на него поверх очков и вздохнул.
— Вы один, Ростислав Андреевич? Может, супругу позвать?
— Давайте результаты. Без прелюдий.
Врач кивнул и выложил на стол пять конвертов. Четыре жёлтых и один белый.
— Начнём с младшего. Ребёнок В-пять. Вероятность отцовства 99,97%. Ваш сын.
У Ростислава закружилась голова. Он вцепился в подлокотники кресла.
— Остальные, — врач помедлил, словно собираясь с духом. — Д-один, Д-два, Д-три, Д-четыре. У всех вероятность отцовства 0%. Исключено полностью. Маркеры не совпадают. Биологический отец у них другой мужчина.
В кабинете стало тихо. Только слышно было, как на карнизе за окном стучит дождь. Ростислав смотрел на жёлтые прямоугольники и видел, как рушится его мир. Не просто рушится — испаряется, словно его и не было.
— Это точно? — спросил он, сам не узнавая свой голос. Деревянный, пустой.
— Мы не ошибаемся. Мне очень жаль.
— Мне тоже, — сказал Ростислав, собирая конверты в стопку. — Спасибо.
Он вышел на улицу. Дождь лупил по лицу, смешиваясь с чем-то горячим. Он не плакал. Просто глаза слезились от ветра.
Ростислав не пошёл домой сразу. Он сел в автобус и поехал в Мотовилиху. По адресу, который вычислил по номеру машины через знакомого гаишника. Он не знал, зачем едет. Просто хотел увидеть человека, который украл у него десять лет и четверых детей.
Дом был старый, хрущёвка. На лавочке у подъезда, несмотря на дождь, сидели две старухи. Увидев чужого мужика с мокрым лицом и конвертами в руках, они замолчали.
— Где квартира Ступиных? — спросил он, не здороваясь.
— Второй подъезд, третий этаж, — ответила одна, с любопытством разглядывая его. — А ты кто, сынок? Кольке друг, что ли?
— Родственник.
Он поднялся на третий этаж. Дверь была обита дерматином, с рваной дырой на уровне ручки. Пахло жареной рыбой. Он нажал на звонок.
Дверь открыл мужик. Именно такой, как описывал Серега. Здоровый, чернявый, с усами. В грязной майке-алкоголичке и трениках с пузырями на коленях. От него несло перегаром и табаком.
— Чего надо? — спросил он, щурясь.
— Коля Ступин?
— Ну я. И чё?
— Я Ростислав. Муж Алены. Пришёл посмотреть на человека, который делал детей моей жене, пока я на работе горбатился.
Коля побледнел. Усы его дернулись. Он попытался захлопнуть дверь, но Ростислав выставил ногу, а потом ударил плечом. Дверь распахнулась, и Коля отлетел в коридор, сшибив вешалку.
— Ты... Ты чё, мужик, — забормотал он, отползая. — Это всё вранье! Это тебе Светка наврала?
— Конверты видишь? — Ростислав бросил ему под ноги жёлтые конверты. — ДНК-тест. Четыре ребёнка. Все твои. Кроме самого младшего. Десять лет ты мою бабу имел. Детей ей строгал. А я их растил. Кормил. В школу собирал. На море возил.
Из кухни вышла та самая женщина, что звонила. Светка. Замученная, с синяком под глазом и папиросой в зубах.
— Что, Колян, допрыгался? — она зло усмехнулась, глядя на мужа. — Я тебе говорила, доведёт тебя твоя краля.
Коля попытался встать.
— Брат, слушай... Мы же по-мужски... Я заплатить могу. За моральный ущерб.
— Заплатить? — Ростислав подошёл ближе. — Чем? Чем ты платить собрался, гнида?
Он не бил. Он просто смотрел. Смотрел, как этот мужик, который был красив в молодости и соблазнил его жену, превратился в обрюзгшее, вонючее ничтожество. И от этого было ещё тошнее.
— Алёна тебя хоть любит? — спросил он напоследок.
Коля замялся, отвел глаза.
— Да какая там любовь... — вмешалась Светка. — Трахаются по привычке. Она на шее у тебя сидит, он на моей. Так и живут. Думаешь, она к нему ушла бы? У него ж ни кола ни двора. Ты, мужик, лох, но при деньгах. А Колька — так, для души.
Ростислав развернулся и вышел. В спину ему неслось ругань Светки и причитания Коли. Он спустился по лестнице, вышел под дождь. Руки тряслись. Хотелось выть. Но он не завыл. Он закурил и пошёл на остановку.
Дома пахло жареной курицей. Дети были у тёщи. Алёна встретила его в прихожей, улыбаясь, но улыбка тут же погасла, когда она увидела его лицо. Мокрое от дождя, серое, как бетонная стена.
— Ты где был? Я волновалась. Я детей отправила к твоей маме, хотела порадовать тебя. — Сказала она и начала оголять себя.
Он молча скинул куртку на пол. Прошёл на кухню. Выложил на стол четыре жёлтых конверта. Веером.
— Вскрывай.
— Что это?
— Вскрывай, я сказал!
Она дрожащими руками открыла первый конверт. Пробежала глазами по строчкам. Побледнела. Открыла второй. Третий. Четвёртый. Руки опустились.
— Я был у Ступиных, — сказал он, глядя ей в глаза. — Смотрел на твоего красавца. Алкаш, бьющий жену. Живёт в клоповнике. И ради этого ты рожала от него детей?
Она молчала. Курица шипела на сковородке, подгорая. Ростислав подошёл к плите и выключил газ.
— Молчишь? Ну давай я скажу. Ты вышла за меня, потому что я пахал как вол и тащил деньги в дом. А он был для души. Для романтики. Ты с ним кувыркалась, пока я горбатился на севере, потом здесь. А потом рожала и говорила: «Ростик, смотри, какой у нас сынок». Сынок, блин. Сынок алкаша Коляна.
Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но они были странные. Не от раскаяния — от досады.
— Прости, — сказала она наконец. — Мой косяк.
И вот эта фраза, брошенная буднично, как «извини, разбила чашку», добила его окончательно. Он ждал истерики. Криков. Мольбы о прощении. А получил «мой косяк», как будто речь шла о забытом хлебе в магазине.
— Косяк? — он усмехнулся, и смех этот был страшнее любого крика. — Ты десять лет жила на две семьи. Родила четверых от другого мужика. Врала мне каждый день. И это для тебя просто «косяк»?
— Я не хотела рушить семью, — прошептала она.
— Ты её никогда не строила, Алена. Ты строила себе комфортную жизнь. Я был кошельком. Он — любовником. Дети — инструментом. Ты не жена. Ты не мать. Ты — шлюха.
Он встал.
— Завтра подаем на развод. Квартиру оставлю поделим. Детей... — он запнулся. — Детей видеть больше не хочу.
— Ростик, они же тебя любят! — она вцепилась в его рукав. — Ты им отец! Они не виноваты!
— А я виноват? — он вырвал руку. — Я виноват, что десять лет жил во лжи? Что смотрел в чужие глаза и думал, что это моя кровь? Нет, Алёна. Я не хочу их видеть. И Витьку... — голос его дрогнул. — Витьку я заберу. Он мой. Единственный мой.
— Ты не посмеешь! — закричала она, вскакивая. — Он мой сын!
— Твой сын? У тебя Витька случайно получился, когда Колян был в запое?
Она замерла. Губы её задрожали, она молчала.
— Вот и молчи. Поэтому он уедет со мной. А ты останешься со своим выводком и своим слесарем. Я думаю, он будет счастлив. У него теперь будет большая семья.
На следующий день он подал заявление в суд. Брак расторгали мучительно долго. Всех детей оставили ей, а ему назначили алименты. Отцовство на четвёртых позже отменили. Имущество разделили, но жила там она с детьми. Себе снял однушку на окраине.
Последний раз он видел детей через неделю. Алёна привела их к нему на съемную квартиру, надеясь разжалобить. Дима, Маша, Серёжа, Катя стояли в прихожей, глядя на него карими, чужими глазами. Витька жался к его ноге, не понимая, почему папа больше не живёт с ними.
— Пап, ты домой когда? — спросил Дима. — Мы скучаем.
Ростислав смотрел на него и видел Коляна. Эти ухмылочки, этот прищур. Он не мог себя заставить обнять его.
— Дима, я больше не живу с вами. Так бывает. Вы не виноваты. Но я не ваш папа.
— Как это? — Маша нахмурилась. — А кто?
— У вас другой папа. Мама вам расскажет.
Алёна стояла у двери, кусая губы. В глазах её была мольба.
— Любимый, ну пожалуйста... Они же маленькие. Они не понимают.
— Зато я понимаю, — отрезал он. — Я смотрел на них десять лет и любил. А теперь я смотрю и вижу чужого мужика. Это не лечится, Алёна. Уходите.
Он поднял Витьку на руки. Мальчик обхватил его за шею и заплакал.
— Папа, я с тобой хочу.
— Ты со мной, сынок. Ты всегда со мной.
Сына он оставил на выходные. Остальные ушли. Он слышал, как они спускаются по лестнице, как всхлипывает Катя, как Дима спрашивает: «Мам, а почему папа нас бросил?» И сердце его сжималось до размера горошины. Но он не вышел. Не остановил. Не вернул.
Он знал, что не сможет смотреть на них без боли. Без мысли о том, что каждый из них — доказательство предательства. Он оставил только Витьку, свою кровь. Одного из пяти. И это была самая страшная цена, которую он заплатил.
Через год, в такой же дождливый октябрь, он сидел на кухне своей однушки. Витька спал в соседней комнате, разметавшись по кровати. Ростислав курил в форточку, глядя на серую Каму.
В дверь позвонили. Он открыл. На пороге стоял Димка. Похудевший, с синяком под глазом и злым, взрослым взглядом.
— Здрасьте, — сказал он, входя без приглашения.
Ростислав смотрел на него и молчал.
— Я не прошусь жить, — продолжил Димка, глядя в пол. — Я только хотел спросить... Пап... Ростислав Андреевич. Вы меня правда ненавидите? Из-за того, что я не ваш?
Тишина. Дождь за окном.
— Ненавижу? — Ростислав вздохнул, и в этом вздохе была вся его боль. — Нет, Дима. Я не тебя ненавижу. Я ненавижу то, что случилось. А ты... Ты просто пацан, попавший в мясорубку. Заходи. Чаю попьем. Ты как вообще сам добрался?
Он посторонился, пропуская его в прихожую. Витька, услышав голос брата, выбежал из комнаты и повис на Димке.
— Димка! Ты пришёл!
Ростислав пошёл на кухню ставить чайник. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что не сможет принять остальных. Но в тот момент, глядя, как два брата — один его, другой чужой — обнимаются в коридоре, он понял главное: жизнь продолжается. Криво, косо, через боль и предательство. Но продолжается.
А дождь все лил, смывая с пермских улиц остатки грязи и лжи. И в этом было что-то правильное.