Ремонт я откладывала шесть лет. Ровно столько, сколько живу в этой квартире одна. Сначала было не до того, потом — не хотелось ничего двигать, как будто, пока плитка в ванной та же самая и обои в коридоре те же, ничего страшного ещё не случилось. А потом в кухне потекла труба под раковиной, и мастер, вызванный по объявлению, сказал, глядя мимо меня куда-то в угол:
— Хозяйка, тут не латать надо. Тут всё менять.
Я кивнула, расплатилась и закрыла за ним дверь. Села на табуретку в прихожей. Под раковиной расползалась лужа. Я сидела и думала не про трубу, а про то, что откладывать больше нечего. Шестьдесят скоро. Сил не прибавится.
Позвонила Артёму вечером, когда он обычно уже дома. Сын ответил сразу — хороший знак, бывает, что неделю отвечает через раз.
— Мам, привет. Ты чего?
— Артём, я решилась. Буду делать ремонт.
На том конце звякнула вилка о тарелку. Я представила их кухню в съёмной однушке: Лиза напротив, телевизор в углу.
— О, круто. Давно пора.
— В понедельник пускаю бригаду. Их трое. Сначала выносим вещи, потом сбивают плитку в ванной.
— Ага.
— Артём, мне бы… в первый день тяжело одной. Приедешь? Не деньгами, деньгами я сама. Просто чтобы руки были. Коробки потаскать, с бригадиром поговорить, мало ли что.
Пауза была короткая, полсекунды, не больше. Я её всё равно услышала.
— Мам, конечно, что за вопрос. Во сколько они придут?
— К девяти.
— Я подъеду. Всё, договорились, не переживай.
Он говорил так, как будто вопрос уже решён. Я положила трубку и переложила телефон на подоконник экраном вниз. Старая привычка — не хочу видеть, как загорается экран.
***
В понедельник я встала в половине седьмого. Заварила чай, но пить не стала. Обошла квартиру по кругу, как будто прощалась. Коробка с бабушкиной посудой стояла посреди комнаты, перемотанная скотчем крест-накрест. Я её собирала три дня — чашки в газету, блюдца в старые полотенца. Коробка вышла тяжёлой. Поднять я её потом не смогла, оставила, где стояла.
В восемь написала Артёму: «Выезжай, если ещё не». Он ответил через двадцать минут: «Уже скоро». Бригада приехала без пяти девять. Трое мужчин в рабочих куртках, бригадир — худой, с седыми висками, назвался Володей.
— Хозяйка, начинаем с выноса?
— Да. Сын сейчас подъедет, поможет.
Володя кивнул. В прихожей расстилали плёнку, она лезла мне под ноги. Я написала ещё раз: «Они начали. Ты где?» Через десять минут пришло: «Мам, завал на работе, сейчас разрулю и приеду. Не жди, начинай без меня».
Я прочла, перечитала и положила телефон обратно.
— Володь, давайте без него.
Мы начали. Я таскала мелкие коробки, ребята — шкафы, диван, холодильник. Бабушкину коробку я сдвинула ногой на полметра. Поднимать её пришлось младшему — молчаливому парню в синей кепке. Он отнёс её в кладовку, посмотрел на меня:
— Тяжёлая. Сервиз, что ли?
— Сервиз.
В двенадцать я написала Артёму ещё раз. Ответа не было до трёх. Потом пришло одно слово: «Еду». В четыре я перестала смотреть на телефон. В шесть ребята закончили первый день, Володя мне объяснил, что завтра приходят к восьми, что надо купить то-то и то-то, что проводку он мне покажет, когда будет вскрывать. Я слушала, кивала и не очень понимала, что именно слушаю. У меня болела спина, и я думала только о том, что сейчас мне надо дойти до кухни и поставить чайник.
Сын так и не приехал. В половине девятого вечера он прислал: «Мам, прости, застрял намертво. Завтра хоть к обеду заеду, норм?»
Я не ответила.
***
Он позвонил на следующий день, но не к обеду, а ближе к семи вечера. Голос у него был такой, как будто он звонит из машины, между двумя делами, между двумя людьми.
— Мам, ну ты чего, обиделась, что ли?
— Я работаю, Артём. Тут пыль, мастера, плитку сбивают.
— Ну и что ты там сама-то? Наняла же людей, пусть работают. Ты что, коробки собираешься таскать в шестьдесят лет?
— Мне не коробки нужны были. Мне нужно было, чтобы кто-то рядом был. В первый день.
— Мам, ну не драматизируй. Ремонт есть ремонт. У всех ремонт. Ну приеду на выходных, посмотрю, что там. Деньги нужны?
— Деньги не нужны.
— Ну вот и всё. А ты себе накрутила. Наняла людей — пусть работают. Зачем тебе вообще я в пыли стоять?
Я смотрела на коробку с бабушкиной посудой, на которую младший парень в кепке уже сверху положил рулон плёнки. И думала — вот он сейчас говорит, и он правда не понимает, о чём я. Для него мой тяжёлый день — маленькая неловкость, которую можно закрыть фразой «не драматизируй». Не скандал, не обида, не событие. Досадная мелочь. Как будто я пожаловалась на погоду.
— Хорошо, Артём.
— Ну вот, мам. На выходных заскочим с Лизой, ладно?
— Ладно.
Я положила трубку и поняла, что уже второй раз за два дня говорю «ладно» в пустоту.
***
Они приехали в субботу — на шестой день ремонта. Артём в хорошем свитере, Лиза с коробочкой печенья. Артём поцеловал меня в щёку, шагнул мимо и сразу пошёл в комнату, не снимая куртки. «На минуту же». Лиза разулась аккуратно, поздоровалась и тоже прошла внутрь. Но там, где Артём просто оглядывался, Лиза трогала — пальцами стену у окна, потом косяк двери, потом батарею. Как будто инвентаризацию делала.
— Ого, — сказал Артём. — Уже вовсю, да? В ванной вообще голые стены.
— Плитку сбили в первый день. Сейчас стены оштукатурены, сохнут. На следующей неделе будут класть новую плитку.
— А какую взяла?
— Светлую, матовую. Володя посоветовал.
— Кто такой Володя?
— Бригадир.
— А, — Артём усмехнулся. — Володя посоветовал. Ну, посмотрим, что он там насоветовал.
Я поставила чайник. Не спрашивая, будут они пить или нет. Поставила — потому что нужно было чем-то занять руки. Лиза в это время зашла в ванную и вернулась оттуда задумчивая.
— Нин Сергевна, а стены-то в комнате вы как делаете? Там же кривизна была, я помню.
— По маякам ровняют. Сначала маяки ставят, потом штукатурят, потом шпатлюют.
— А, ну это уже правильно. Надо сразу по-человечески. Тем более, если тут жить, всё равно потом переделывать — лучше один раз и нормально.
Я взяла с полки три чашки. Поставила их на стол. Посмотрела на чашки. Потом на Лизу.
— Если тут жить, — повторила я тихо.
— Ну, я в смысле, чтоб вам удобно было. Лет на двадцать вперёд, как говорится.
Артём из комнаты крикнул:
— Мам, а кстати, если по-хорошему, надо бы перенести розетки у дивана. Они сейчас вообще не в тему стоят. Сейчас под штукатурку самое время.
— Я дивана там ставить не собираюсь.
— Ну мало ли, потом переставишь. Или мы переставим. Сейчас проще штробу сделать, чем потом стену долбить.
Он вышел из комнаты, встал у меня за спиной, облокотился о косяк. В хорошем свитере, с телефоном в руке, со своей всегдашней лёгкой улыбкой.
— Мам, ну ты не нервничай. Мы просто по-хозяйски подходим, чтоб один раз и нормально.
«Или мы переставим». «По-хозяйски». Я разлила чай. Чайник дрожал у меня в руке совсем чуть-чуть, и я надеялась, что они этого не заметят. Они и не заметили. Они пили чай, ели печенье Лизы, обсуждали ламинат. Потом Артём спросил, во сколько мне обходится вся эта радость, я назвала сумму, и он присвистнул.
— Мам, ну это конечно… Можно было на обоях сэкономить. Дешевле взяла бы — кто разницу увидит.
— Я увидела бы.
— Ну ты понимаешь, о чём я. Вот реально, на каких-то мелочах можно было не вкладываться.
Я не стала отвечать. Смотрела на них обоих и видела не сына с невесткой, а двух людей, которые пришли в чужой ещё склад и прикидывают, что куда поставят, когда въедут.
***
В понедельник утром я снова позвонила Артёму. Просьба была маленькая.
— Артём, в среду привозят ванну. Курьер приедет между одиннадцатью и часом. Мне в среду сдавать квартальный отчёт, до двух я в офисе точно. Примешь?
— В среду? Мам, в среду у меня совещание. Я не смогу.
— А после обеда? Можно их попросить позже.
— После обеда я на встрече. Мам, а нельзя просто сказать, чтоб они в другой день?
— Володя ждёт ванну в среду. У него график.
— Ну пусть Володя сам и принимает, раз у него график. Он твой бригадир, пусть работает.
— Его не будет с утра, у него другой объект до часа.
— Мам, — сын вздохнул так, что я услышала через телефон, как он устал от моих мелочей. — Ну ты пойми, у меня работа. Я не могу каждую среду срываться. Ты наняла людей, плюс у тебя там целый ремонт на миллион, ну правда, решите как-то между собой.
— Не на миллион.
— Ну всё равно. Слушай, а вот если бы ты вообще пластиковые панели в ванной сделала, а не плитку, там бы не пришлось так заморачиваться. Я тебе потом скину пример, друг у меня делал, дёшево и сердито.
Я смотрела в окно. На улице кто-то парковался, долго, криво, с двумя попытками. Я следила за этой машиной и слушала сына, который рассказывал мне, как бы он сделал мой ремонт, если бы делал его вместо меня. Только он его не делал. Принять ванну в среду — и то не мог.
— Поняла, Артём. Спасибо.
— Ну не обижайся. Я правда завален.
— Я не обижаюсь.
Я положила трубку и подумала: и правда не обижаюсь. Обида — это когда что-то сломалось. А у меня не ломалось. У меня открывалось.
***
Ванну принимала я сама. Отпросилась с работы на час, отдала курьеру отчёт с собой, чтобы сдать на обратном пути, примчалась, расписалась за ванну, вернулась в офис. Володя потом сказал, что всё в порядке, ванна нормальная, без сколов. Я кивнула. Я уже две недели в основном кивала.
Дальше пошли дни, похожие один на другой. Пыль, запах грунтовки, потом запах краски. Я ночевала у сестры, приезжала к восьми утра, кормила ребят обедом — покупала им еду в кулинарии неподалёку, они сначала смущались, потом привыкли. Младший в кепке однажды сказал мне:
— Нин Сергевна, а сын-то у вас где?
— Работает.
— А, — сказал он и больше не спрашивал.
Мне было неприятно, что он спросил. И ещё неприятнее — что он больше не спросил.
Я всё время думала. Не специально, не садясь в кресло с мыслью «а теперь я подумаю», а как бы между делом — пока мыла руки от пыли, пока ехала к сестре в метро, пока лежала на её раскладушке и смотрела в потолок чужой квартиры. Я думала о том, как Артём маленьким приносил мне с улицы жёлтые кленовые листья и складывал на кухонный стол — целыми горками. Как он в двенадцать лет сам ходил в аптеку, когда я лежала с температурой. Как в восемнадцать обнимал меня на вокзале, уезжая учиться, и обещал звонить каждый день. Он и звонил — первый месяц.
Я не злилась на взрослого Артёма за то, что он перестал быть тем мальчиком. Дети вырастают, это нормально. Я думала о другом. О том, что мальчик, который нёс мне листья, не был бы против потаскать коробки. А взрослый Артём не был против таскать эти коробки мысленно — как будто они уже его. Как будто всё это уже его. Коробки, квартира, стены, плитка, Володя, я, мои шестьдесят, мои девятьсот тысяч накоплений. Всё его. Просто сейчас неудобно включиться, а потом как-нибудь оно само перейдёт.
Где-то на десятый день ремонта я поняла, что уже не переворачиваю телефон экраном вниз. Он лежал как лежал, и мне было всё равно, загорается он или нет.
***
Ремонт закончили на двадцатый день. Володя сдавал мне работу обстоятельно — проводил по квартире, показывал стыки, объяснял, где что. Я расплатилась с бригадой, пожала каждому руку. Младшему в кепке отдельно — он за эти три недели стал для меня ближе, чем многие.
Они ушли. Я осталась одна в пахнущей краской и новым линолеумом квартире. Походила по комнатам. Потрогала свежую плитку в ванной. Села на табуретку в прихожей — ту самую, на которой сидела после разговора с мастером, с которого всё началось. Табуретку я не меняла.
Артём приехал на следующий день после того, как я ему написала, что всё готово. Один, без Лизы. В том же хорошем свитере. Пришёл спокойно, без спешки, с бутылкой вина — как в гости.
— Ну, мам, показывай.
Я показала. Он ходил по квартире медленно, осматривал стены, открывал шкафы, заглядывал в ванную, проверял краны. Не то чтобы придирался — скорее инспектировал. Так ходят по новой купленной машине, когда она ещё стоит в салоне.
— Неплохо получилось. Правда, вот эти обои я бы другие взял. Светлее. Тут темновато стало.
— Мне нравится.
— Ну тебе нравится, конечно. А так-то, если по уму, — светлее надо было. Визуально расширяет.
Он стоял в моей гостиной в моём новом ремонте и объяснял мне, как надо было делать. Не зло. Дружелюбно. С той самой лёгкой улыбкой. Бабушкина коробка с посудой стояла в углу — я её ещё не разобрала. Я посмотрела на неё, потом на сына.
— Артём, сядь.
— Ой, мам, чего ты. Торжественно так.
Но сел. На стул у кухонного стола. Налил себе воды из-под крана — уже своей рукой, как дома. Я села напротив.
— Артём, я хочу тебе сказать. Я по квартире решила иначе.
— В смысле иначе?
— В смысле, что она тебе не достанется.
Он поставил стакан. Посмотрел на меня так, как будто я сказала это на другом языке и он переводит в уме.
— Мам, ты что, серьёзно? Ты о чём вообще?
— Серьёзно. Я так решила. Оформлю в ближайшее время.
— Мам, ты… ты это из-за ремонта, что ли? Из-за того, что я на один день не приехал? Ты серьёзно сейчас?
— Не из-за одного дня.
— А из-за чего тогда? Мам, ну ты себе накрутила, я же говорил…
— Артём.
Я сказала это тихо, но он замолчал. Он замолчал, потому что я его так не называла уже лет десять — этим голосом, которым говорила ему в детстве, когда нужно было сказать что-то один раз и чтобы услышал.
— Я тебя просила помочь в тяжёлый день. Ты обещал и не пришёл. Я попросила о мелочи — принять доставку. Ты сказал, что у тебя работа. Ты приехал с Лизой посмотреть, как идёт ремонт, и вы оба говорили о моей квартире так, как будто это уже ваше будущее жильё. Ты сейчас пришёл и сказал, что обои надо было другие. Ты два раза за три недели ходил по этой квартире — и оба раза как хозяин. А работала в ней я.
— Мам, ну это же просто слова…
— Это не просто слова. Это то, что у тебя внутри. Ты меня в трудный день оставил одну, потому что тебе было неудобно. И ты ни секунды не усомнился, что готовое достанется тебе. Вот это сочетание — оно и есть ответ. Я не хочу, чтобы моя квартира после меня досталась человеку, которому было всё равно, как я в шестьдесят лет таскаю коробки одна.
— Мам, ты чего…
Голос у него впервые за весь разговор дрогнул. Не от обиды ещё — от того, что он начал понимать, что это не сцена, не шантаж, не «мама обиделась и сейчас пройдёт».
— Я твоя мать, — сказала я. — Это не изменится. Ты мой сын. Это тоже не изменится. Но моя квартира — это моя квартира. Я её покупала с твоим отцом, я её тяну шесть лет одна, я в ней сейчас сделала ремонт — без тебя. И распоряжусь ею я сама.
— Кому? Кому ты её оставишь? Чужим людям? Фонду какому-нибудь?
— Это уже не твоё дело, Артём.
Он встал. Сел. Снова встал. Прошёлся по кухне до окна и обратно. Попробовал другой заход:
— Мам, ну ты же моя мама. Ну как ты можешь.
— Могу. Потому что я твоя мама — это про любовь. А квартира — это про труд и про то, кто был рядом.
— Это подло.
— Нет, Артём. Подло — это когда обещаешь приехать и не приезжаешь. А потом говоришь «не драматизируй».
Он замолчал надолго. Смотрел в стол. Я думала — он сейчас заплачет, и я не знала, что буду с этим делать. Но он не заплакал. Он поднял на меня глаза — и в них была не боль, а холодный, очень взрослый расчёт. Он прикидывал, можно ли ещё отыграть. Я увидела этот расчёт и поняла, что всё сделала правильно.
— Мам, ты ещё передумаешь, — сказал он наконец. — Ты сейчас на эмоциях.
— Я не на эмоциях, Артём. Я три недели думала. Каждый день по чуть-чуть.
— Ладно. Посмотрим.
Он встал, взял куртку. У двери обернулся.
— Мам, ты вот это сейчас серьёзно — из-за одного пропущенного дня?
— Я уже сказала. Не из-за одного дня.
Он вышел. Я услышала, как щёлкнул замок. Постояла в прихожей, потом вернулась на кухню. Бутылка вина, которую он принёс, так и стояла на столе нераспечатанная. Я её убрала в холодильник. Потом подумала — и достала обратно. И оставила на столе. Пусть стоит.
***
Я не знаю, как у нас дальше будет с Артёмом. Может быть, он позвонит через неделю и скажет, что понял. Может быть, через месяц приедет с Лизой и они вдвоём будут сидеть здесь, на этой кухне, и объяснять мне, какая я неправа. Может быть, не позвонит вообще — это тоже вариант. Я готова ко всем трём.
В ту ночь я осталась ночевать дома впервые за три недели. Легла в свою кровать в комнате, которая пахла новой краской и чужой работой, и поняла, что не плачу. Не потому, что не больно — больно. А потому, что внутри у меня появилось что-то, чего раньше не было. Тихое, твёрдое, как пол под новой плиткой. Я не знала, как это назвать, и не стала искать слово. Просто лежала и слушала, как в соседнем доме кто-то закрывает окно, и как гудит холодильник в кухне, и как моя квартира — моя — стоит вокруг меня.
Утром я встала, заварила чай и выпила его. Первый раз за три недели выпила заваренный чай до конца. Потом подошла к коробке с бабушкиной посудой и начала её разбирать. Чашки доставала по одной, разворачивала газету, ставила на полку. Чашек было двенадцать. Все целые.
Телефон лежал на подоконнике экраном вверх. Я его так и оставила.