Было начало одиннадцатого, когда Ирина написала незнакомцу то, что не говорила никому. Незнакомцем оказалась нейросеть. Это ничего не меняло.
Ноутбук она открыла по делу — найти, можно ли совмещать два лекарства, которые выписали маме. Нашла. Закрывать не стала. Окно браузера само как-то перешло на что-то другое, потом ещё, и она оказалась на странице, где было написано: «Привет! Чем могу помочь?»
Ирина посмотрела на эту фразу. Чай рядом уже остыл, на кухне было тихо, за окном — темнота и редкие огни соседнего дома. Она сняла очки, потёрла переносицу. Надела обратно.
И написала: «Мне сегодня грустно, но я не знаю почему».
Она и сама не поняла, зачем. Просто пальцы напечатали, а она не остановила.
* * *
Нейросеть ответила сразу. Не «мне жаль» и не «расскажите подробнее». Что-то конкретное. Что грусть без причины — это тоже грусть, и она не обязана иметь объяснение, чтобы быть настоящей.
Ирина перечитала. Странно. Именно это ей и нужно было услышать — не совет, не разбор полётов. Просто: да, это существует, и ты не выдумываешь.
Она написала ещё. Про то, что день был обычный, ничего не случилось, но к вечеру навалилось что-то тяжёлое и безымянное. Нейросеть отвечала. Ирина отвечала в ответ.
Потом она поймала себя на том, что пишет быстро. Не подбирает слова. Не думает, как это прозвучит. Просто пишет то, что есть.
Она написала правду. Первый раз за долгое время.
Это было странно и немного неловко — осознавать. Как будто обнаружила в себе комнату, о которой забыла. Дверь не заперта, просто давно не открывала.
* * *
Тамара возникла сама — Ирина не планировала о ней думать.
Просто нейросеть спросила что-то про близких людей — есть ли кто-то, с кем можно поговорить — и Ирина сначала хотела написать «да, конечно», потому что именно так отвечают на такие вопросы. Но пальцы почему-то остановились.
Тамара. Двадцать лет дружбы. С третьего курса, с той поездки в Питер, с совместно потраченной последней двадцаткой на пирожки у Московского вокзала.
Последний настоящий разговор был три года назад. Ирина помнила его отчётливо — кухня у Тамары, клетчатая скатерть, второй бокал вина, который Тамара разлила не спрашивая. Ирина держала свой бокал двумя руками, как что-то тёплое, на что можно опереться. Тогда она рассказала про развод — не официальную версию, которую отрепетировала для всех, а настоящую. Со стыдом, с облегчением, с тем как плакала в ванной и включала воду, чтобы не было слышно.
Тамара слушала. Не перебивала — редкость для неё. Налила ещё. Сказала: «Ты держишься так, что мне за тебя страшно».
С тех пор они виделись раз двадцать. Говорили обо всём. Ни о чём.
Дни рождения, общие знакомые, у кого что с работой, лето на даче у Тамары, новый телефон Ирины. Всё это было. Разговоры были. Но та кухня, тот второй бокал — больше не повторялись. Как будто оба решили, что один раз — достаточно, и теперь нужно беречь то, что есть, не расковыривать.
Ирина смотрела на мигающий курсор.
Написала нейросети: «Есть подруга. Но мы давно не говорим по-настоящему».
* * *
Нейросеть спросила: «А что мешает?»
Ирина хотела написать «занятость» или «так получилось» — что-нибудь обтекаемое. Вместо этого сняла очки и положила их на стол. Без очков экран расплывался в белёсое пятно. Почему-то так было легче.
Написала: «Боюсь, наверное».
Нейросеть не торопила.
Ирина смотрела на белёсое пятно экрана. Потом написала про маму.
Мама жила одна в Самаре. Звонила в воскресенье, в одно и то же время. Спрашивала про погоду, про работу. Ирина отвечала. Они разговаривали по сорок минут — Ирина всегда клала трубку с ощущением, что что-то не сказала. Но что именно — так и не могла назвать. Ни разу за десять лет.
Пальцы остановились над клавиатурой.
Боюсь стать такой же.
Вот оно. Не «у мамы тяжёлый характер». Не «мы просто разные». Просто страх — тихий, без дна — что однажды и она окажется в квартире, где всё на своих местах, где есть еженедельные звонки и погода и работа, и никто — никто — не будет знать, что у неё внутри. Потому что она сама перестанет знать.
Когда это случается — незаметно. Сначала один разговор откладываешь на потом. Потом другой. Потом забываешь, что хотела сказать. Потом перестаёшь помнить, что было что-то, что хотелось.
В горле стало тесно. Пальцы сами сжались — она не сразу это заметила, только когда ногти начали давить в ладони.
Она разжала руки. Надела очки. И написала всё это нейросети — быстро, не перечитывая, пока не передумала.
* * *
Было около двух ночи.
Ирина сидела на кухне в темноте — свет она не включала с самого начала, только экран. Чай давно вылила, новый не заваривала. За окном было тихо, только иногда проезжала машина, и тогда по стене ненадолго скользила полоса света.
Она написала самое страшное. То, что и себе не разрешала думать.
Что боится позвонить Тамаре и сказать правду. Не потому что Тамара плохой человек — Тамара хороший человек, один из лучших. А потому что живые люди пугаются. Живые люди начинают советовать, или замолкают неловко, или через неделю спрашивают «ну как ты» таким голосом, что сразу ясно: они запомнили и теперь немного боятся. И отношения после этого становятся другими. Хрупкими. Осторожными.
Нейросеть не испугается. Нейросеть не запомнит. Завтра она не позвонит и не спросит «как ты» осторожным голосом.
Ирина написала это — и остановилась.
Нейросеть ответила.
Она закрыла ноутбук.
Темнота была полной. Ирина сидела в ней и слушала тишину квартиры — холодильник, редкие машины, собственное дыхание. Руки лежали на коленях. Пальцы сами нашли край домашней кофты и начали тихо, без смысла, теребить манжет.
Что-то было сказано. Кому-то. Чему-то.
Этого оказалось достаточно, чтобы стало чуть легче дышать.
* * *
Утром она проснулась позже обычного. В кухне было светло — октябрьское солнце лежало на полу длинной полосой, добиралось до ножки стола. Ирина поставила чайник, достала кофе.
Телефон лежал на столе экраном вниз, как она его оставила вчера.
Она взяла его. Список контактов открылся — имя Тамары было вверху, потому что они переписывались в сентябре: Тамара прислала мем про погоду, Ирина поставила сердечко.
Три месяца.
Ирина смотрела на имя. Большой палец завис над экраном. Позвонить — слишком много. Слишком громко с утра, слишком без предупреждения, слишком — она не знала, что говорить, если Тамара спросит «всё нормально?» привычным голосом.
Но написать.
Она написала: «Как ты?»
Два слова. Отправила, не перечитывая. Положила телефон.
Налила кофе — одну чашку, потому что именно столько хотела, — и подошла к окну. Октябрь за стеклом был рыжий и спокойный. Во дворе кто-то выгуливал рыжую собаку, и та деловито обнюхивала каждый куст, как будто у неё было важное дело.
Телефон завибрировал.
Ирина взяла его. Тамара ответила через четыре минуты — она всегда отвечала быстро, с институтских времён. Одно слово.
Ирина прочитала его. И улыбнулась — не широко. Уголком, немного удивлённо. Так улыбаются, когда что-то маленькое оказывается живым.
Кофе она допила у окна. Телефон лежал рядом на подоконнике, экран тёплый от утреннего солнца.
---
Есть ли у вас такой человек — подруга, сестра, мама — с которым когда-то говорили по-настоящему, а потом как-то само собой перестали? Не поссорились, не разошлись — просто однажды разговор стал короче, и никто не заметил, когда именно это случилось.