Ледяная волна прокатилась по его спине. Он не помнил, как выскочил из вагона, как бежал по улице, обгоняя всех. Дом. Подъезд. Лифт показался вечностью.
Он влетел в квартиру. В прихожей стояла мать, ломая руки, а из комнаты доносилось тяжелое, хриплое, прерывистое дыхание. Они жили в старой, но уютной трехкомнатной квартире, доставшейся еще от бабушки. В прихожей висело выцветшее фото, где он, долговязый курсант, стоит с еще маленькой Викой на плечах. Она смеялась во весь рот. Теперь эта улыбка была за стеклом, а в комнате ее била в истерике болезнь.
Вика лежала на диване, закинутая на подушки в неестественной позе. Ей было двадцать два, но сейчас, сведенная судорогой, она казалась хрупким, испуганным подростком. Кожа на лице была мертвенно-бледной, почти прозрачной, сквозь нее проступали синеватые прожилки сосудов. Губы отливали лиловым оттенком. Ее тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, будто по нему пропускали ток. Это была не эпилепсия. Это была болезнь Мойамойа — редкая, коварная патология, медленно душащая мозг, перекрывающая доступ кислороду по сужающимся сосудам. Она не была «овощем» — в ясные дни она смеялась, спорила о книгах и мечтала стать иллюстратором. Но каждый такой приступ был мини-инсультом, безжалостно откусывающим еще один кусок от ее жизни.
Мать, Людмила Степановна, металась по комнате как раненная птица. Ее руки тряслись, и она бессмысленно теребила край кофты.
— Опять... Господи, опять... — бормотала она, заламывая руки. — Я уже и капли давала, и ноги растирала... ничего не помогает! — Она бросилась к телефону, лежавшему на тумбочке, с трудом набрала номер. — Алло? Скорая? Слушайте, у меня дочь... у нее приступ, болезнь Мойамойа! — В трубке что-то заурчало, прозвучал усталый голос. Лицо Людмилы Степановны исказилось от бессилия. — Да понимаю, что были уже! Понимаю! Но вы должны... Ах, «стабильное состояние»?! Да она же вся синяя!
Михаил, не тратя ни секунды, грубо отстранил мать от телефона, бросив его на диван. Его собственный страх, липкий и холодный, он с силой вогнал внутрь, заставив сжаться в тугой, холодный комок в груди. Голос стал низким, твердым, обретя ту металлическую командирскую интонацию, что осталась со службы.
— Мама, прекрати! Намочи полотенце, холодное. И принеси тонометр. Быстро!
Он опустился на колени перед диваном, его большие, еще не до конца оттаявшие после улицы руки уверенно взяли Вику за плечи.
— Вика, слушай мой голос. Дыши. Медленно. Со мной. — Он сам сделал преувеличенно глубокий вдох, словно пытаясь вдохнуть за двоих. — Вдох... и выдох.
Одной рукой он подложил под ее ноги свернутое одеяло, обеспечив приток крови к голове. Другой — расстегнул воротник ее кофты, нащупал сонную артерию на шее. Пульс был частым, нитевидным, птичьим.
Людмила Степановна принесла мокрое полотенце и, заливаясь слезами, пыталась приложить его ко лбу дочери, но руки ее так тряслись, что она лишь капала водой на лицо Вики.
— Дыши, доченька, родная, дыши же... — всхлипывала она, бессильно опускаясь на колени рядом с сыном.
— Мам, не мешай! — резко, но без злобы бросил Михаил, продолжая растирать Вике ладони и стопы, пытаясь разогнать кровь, вернуть ощущение в побелевшие пальцы. — Все под контролем. Все будет хорошо. Она слышит меня. Вика, я с тобой. Ты не одна. Дыши.
Он говорил ровно и спокойно, заглушая и вой матери, и панический стук собственного сердца, который отдавался в висках тяжелыми ударами. Он был островком спокойствия в эпицентре домашнего шторма, и вся его воля была направлена на одно — удержать сестру в этом мире.
Через двадцать минут, которые показались вечностью, дрожь наконец начала отступать, сменилась глубокой, разбивающей слабостью. Дыхание Вики выравнивалось, но каждый вдох давался ей с усилием, будто дышала она через плотную ткань. Она медленно открыла глаза, в которых плавала невысказанная боль и стыд за свою беспомощность.
— Миш... — ее голос был слабым, сиплым шепотом. — Прости... Я опять...
— Тихо, сестренка, тихо, — он мягко прервал ее, проводя ладонью по ее влажному от пота лбу. — Никаких «прости». Все прошло. Все уже позади.
Он помог ей сделать глоток воды из кружки, которую дрожащими руками подала мать, затем аккуратно поднес к ее губам таблетку.
— Проглоти. Поможет голове.
Вика послушно кивнула, ее веки уже наливались свинцовой тяжестью. Она была как пустая оболочка, вся энергия, вся жизнь выгорела в этом приступе дотла.
— Сейчас отнесем тебя в кровать, поспишь, и все будет хорошо, — сказал Михаил, его голос снова стал твердым и уверенным, опорой, за которую можно было ухватиться.
Он легко, почти без усилий, подхватил ее на руки — такая она была легкая, невесомая. Ее голова бессильно упала ему на плечо. Людмила Степановна, все еще всхлипывая, но уже успевшая немного прийти в себя, побежала впереди, чтобы распахнуть дверь в комнату дочери.
Комната Вики была ее маленьким миром, отгороженным от болезней и проблем. На стенах — не только постеры с импрессионистами, но и ее собственные рисунки, приколотые к пробковой доске: удивительно живые, полные света акварели. Пейзажи, которых она никогда не видела, и лица людей, которых никогда не встречала — весь мир, недоступный ей из четырех стен. На столе — разбросанные карандаши и начатый эскиз: море, бурное и свободное.
Михаил осторожно уложил сестру на застеленную постель, укрыл одеялом, подоткнув его края, как делал это всегда. Он постоял над ней еще мгновение, прислушиваясь к ее ровному, наконец, дыханию. В свете ночника ее лицо казалось почти детским, безмятежным, и только синеватые тени под глазами напоминали о только что отгремевшей буре.
Он потушил основной свет и на цыпочках вышел, притворив дверь, оставив ее в покое, в которой ее измученный мозг так отчаянно нуждался.
На кухне царила тишина, густая, как смоль. Мать сидела за столом, уставившись в запотевшее окно, за которым медленно гасли огни многоэтажек. В ее руках бесцельно вертелся смятый платок.
Она не глядя повернулась к нему, когда он вошел. Глаза ее были пустыми, будто все слезы уже вытекли.
— Ну что? Что сказал врач? — голос ее был хриплым от недавних рыданий, но теперь в нем звучала лишь усталая покорность. Она спрашивала, потому что надо было спрашивать, уже почти не надеясь на ответ.