Это было время, когда в Петербурге не спали по ночам. И не потому, что ночи белые. А потому, что дышать было страшно.
Император Петр Третий... Бог мой, каким же он был жалким. Он лаял по-прусски, плевался в иконы, называл жену «дурой» и собирался запереть её в монастырь. А она... Она была прекрасна. Она ждала. Она готовилась.
Ночь перед судьбой
И вот в ту тоскливую ночь — ночь перед судьбой — во дворец ворвался Григорий Орлов. Два метра ростом. Плечи — как коромысло. Лицо — грубое, красивое, с наглыми глазами. Он был гвардеец. Он был силач. Он был — топор судьбы.
— Матушка, — сказал он, тяжело дыша. — Все готово. Полки ждут.
Она посмотрела на него. И поняла: этот зверь сделает всё. Раздавит. Убьет. Победит. Они уехали в полк на рассвете. Она была в мужском мундире. Он — с обнаженной шпагой. Говорят, когда они скакали по мостовой, из-под копыт летели искры. И эти искры были красными. Как кровь.
«Первый поцелуй не был нежным, — писала она потом в мемуарах (и врет, как дышала). — Это был укус. Укус зверя, который знает, что его погонят, но всё равно бежит за добычей».
Убийство Петра III братьями Орловыми
Через неделю после переворота Пётр Третий сидел в Ропше. Под арестом. Без армии. Без власти. Без короны. Он играл на скрипке. Он писал жалкие письма: «Оставьте мне лишь вольность и скрипку...». И там же, в Ропше, был Григорий Орлов. С братом Алексеем. Что случилось в той комнате — мы никогда не узнаем. Официальная бумага: «от геморроидальных колик». Но история помнит другое.
Говорят, Алексей Орлов душил бывшего императора подушкой. Говорят, Григорий держал его за руки. А когда Пётр захрипел и затих, Григорий вдруг отшатнулся. Ему показалось... или мертвец открыл глаза? И посмотрел. Не на Алексея. На него. На Григория. Он потом клялся: в этих стеклянных глазах он увидел не ненависть. Он увидел проклятие.
— Ты, — прошептал он, выбегая на крыльцо. — Ты... зачем ты на меня смотришь?!
С тех пор он не спал по ночам. А когда засыпал — видел одно и то же: скрипка, раздавленная сапогом, и две пустые глазницы, которые смотрели на него из темноты.
Любовь императрицы и фаворита
Но Екатерина... О, Екатерина не спала по другой причине. Она была жива. Она была на троне. И она благодарила своего зверя. Она осыпала его подарками. Деньгами. Имениями. Дворцами. Она подарила ему Мраморный дворец — стены из розового камня, как память о заре их любви. Она приказала выбить медаль с его профилем. И подарила ему... себя.
Их любовь была дикой. Она — императрица. Он — всего лишь граф. Но по ночам, когда гасла люстра, он оставался царём. Он входил в её спальню без стука. Он командовал. Он брал.
«Я не знала, что такое страсть, — пишет она в письме Потемкину (позже, когда Орлова уже выбросили). — С ним я горела. С ним я чувствовала, что я — женщина. С ним я забывала, что я — императрица».
Но она не забывала. Никогда. Она приказала построить в Царском Селе павильон — «Грот любви». Стены из ракушек. С потолка свисали хрустальные сталактиты. Там, в полумраке, они любили друг друга. И там же, говорят, она шептала ему на ухо:
— Ты подарил мне трон. А что я подарю тебе?
— Сына, — ответил он. — Наследника.
И она родила ему сына. Боба. Алексея Григорьевича. Но мальчика назвали не Орловым. Его назвали — Бобринский. Незаконнорожденный. Выброшенный. Вот она, плата за убийство. Ты получаешь трон, но твои дети — бастарды. Ты получаешь любовь, но твоя любовь — стыд.
Но там где кончается любовь начинается мистика.
Явление призрака
Шли годы. Орлов старел. Лицо покрылось шрамами от пьяных драк. Он начал болеть. Он начал заговариваться. И по ночам, в своем Мраморном дворце, он слышал шаги. Сначала он думал — слуги. Потом — ветер. Но однажды, в полночь, он поднялся с постели. Вышел в зал. И увидел... трон. Там, в углу, стоял пустой трон. Его трон? Нет. Трон императора. Трон, который он подарил ей ценой убийства. А на троне... сидел человек. Не Екатерина. Мужчина. В голубом мундире. С тонкими, брезгливыми губами.
— Ты, — прошептал Орлов. — Ты... ты умер!
Призрак Петра Третьего молчал. Он просто смотрел на убийцу. И улыбался. Той самой улыбкой, которую Григорий видел в Ропше, когда затягивал петлю. Орлов закричал. Прибежала стража. Но трон был пуст. Только на бархатной подушке остался... след чужой руки. И маленький детский башмачок. Скрипка.
С того дня Григорий перестал есть. Перестал пить. Он только сидел у окна и шептал:
— За что? Я же для неё... для неё...
Легенда о золотом зубе
История, которую вы не найдете в учебниках. За год до смерти у Орлова разболелся зуб. Придворный лекарь вырвал его. И тут случилось невообразимое. Зуб оказался... золотым. Не коронка. Не вставка. Сам зуб — сверху донизу — был чистым золотом.
Орлов захохотал:
— Видишь, Екатерина? Даже мои зубы — твоё золото! Всё, что во мне — твоё!
Но ночью ему приснился сон. Явился старый монах. И сказал:
— Золотые зубы у проклятых. Ты убил царя. Ты взял его трон. Ты спал с его вдовой. Теперь ты сгниешь заживо. И зубы твои — первая гниль.
И действительно. Через месяц у Орлова начали выпадать волосы. Потом — ногти. Потом — кожа покрылась язвами. Он превращался в труп. При жизни. Екатерина не приходила к нему. Ни разу. Она отправила ему бриллиант — в знак благодарности за службу. Но не приехала. Потому что не могла видеть, во что превратился её зверь.
А он ждал. Каждый день он приказывал слугам натирать пол в прихожей. Каждый день он надевал чистую рубашку. И каждый день в шесть вечера шептал:
— Сегодня приедет.
Но приезжала только Тень. Петр III сидел на троне и улыбался. Улыбался всё шире. Всё чернее.
Смерть Григория Орлова
В последнюю ночь Григорий проснулся оттого, что кто-то играл на скрипке. Он вышел в зал. Там, в углу, сидел мальчик. В голубом мундире. С тонкими губами.
— Папа, — сказал мальчик. — Ты убил моего папу.
— Какого? — прошептал Орлов.
— Настоящего.
И скрипка заиграла похоронный марш.
Наутро Григория Орлова нашли мертвым. Он лежал на троне. В той самой позе, в которой умирал Пётр Третий. Глаза открыты. Рот открыт. И в зубах — зажата струна от скрипки.
Екатерина пережила его на 12 лет. Она никогда не произносила его имени вслух. Но в её столе, в секретном ящике, хранилась пожелтевшая записка. Всего две строчки:
«Гришенька, ты подарил мне Россию. А я подарила тебе смерть. Прости. Не поминай лихом. Твоя навеки. Катя».
Подпись была смыта слезами. Или кровью. Кто разберёт.
А в Александровском саду, где они гуляли когда-то, по ночам видят двух всадников. Она — в мужском мундире. Он — с обнаженной шпагой. Они скачут в никуда. И из-под копыт летят искры. Красные. Как кровь.