Глава 6. Легче спрятаться.
Забывают ли люди о своих худших страхах спустя годы? Как бы этого ни хотелось, не забывают. Прошлое остаётся с ними навсегда. В большинстве своём как трагический жизненный опыт, багаж. Кто скажет вам, что всё забыл и начал жизнь без памяти прошлого, — это неправда. Тамаре хотелось бы забыть всё, что случилось с ней. Весь страх, вкус предательства от самых родных людей, чувство одиночества, психушку, интернат. Выкинуть всё прочь из головы. Если бы была возможность удаления части мозга с этими воспоминаниями, то она бы пошла на это. Если бы её постигла какая-то чудесная избирательная амнезия, то она бы была рада. Но тогда она, наверное, стала бы совсем другой. Не знающей страданий своих и не помнящей и не понимающей бед других людей. Она всегда понимала, что она не одна такая. Что с ней случилось не самое страшное, что может случаться с людьми. И именно это осознание и вело её к новой жизни. Она ценила всё хорошее, что есть у неё, но не забывала и тех, кому пришлось очень трудно. Она часто вспоминала девушку из интерната. Зину. Когда Зина была ребёнком, на её глазах папа зарубил маму топором. По пьяному делу. А свою маленькую дочку пытался сжечь в печке и сунул её туда головой. Соседи успели спасти Зину. Повязали обезумевшего папашу, вызвали милицию и скорую помощь. Но на правой стороне головы девушки остался страшный ожог. Не было частично волос в том месте, где обгорела кожа, правый глаз был повреждён огнём. Щека сохранила страшные шрамы от ожога, и правое ухо почти отсутствовало. После такой трагедии у девочки выявили психическое отклонение. И так, после специализированного детского дома, она попала в психоневрологический интернат. Она помнила всё, что с ней произошло, зарубленная топором мама и огонь печи остались с ней навсегда. Множество ужасных вещей случалось и случается с людьми. Главное — научиться с этим жить. Тамара старалась забыть. Но слишком часто ей напоминали. Слушая рассказы матери о её трагической жизни с Михаилом Александровичем, Тамара чаще предпочитала молчать. Всё-таки мама была уже пожилой женщиной, и Томе не хотелось портить отношения. Она пыталась мириться со всем, что касалось её родственников. Но удавалось ей это не всегда.
— Этот придурок (имелся в виду бывший муж Марины Феоктистовны — Михаил Александрович) живее всех живых. Бегает шустро, соседи говорят. То на балконе загорает, пузо своё оголив. Шрамы от операций свои демонстрирует. Вот дурак-то. — говорила Марина Феоктистовна.
Тома не выдержала в очередной раз этой темы.
— Мам, да забудьте вы друг о друге уже. Вы давно в разводе. А всё покоя не даёте ни мне, ни себе.
— Как вспомню, так трясёт всю. Что он вытворял.— Марина Феоктистовна уже не могла остановиться.
— Мам, а вас кто заставлял так жить? Зачем так жить? Зачем четверых детей рожать при такой семейной жизни?
На Тамару накатывала тошнота, почти физическая. Такая же, как в детстве, когда дед водил её в городской парк на аттракцион качели-лодочки. А девочку на них укачивало так, что вынимали её из этих качелей с позеленевшим от тошноты лицом, и её сильно рвало.
— А куда мне было деваться? Скажи! Куда. Трое детей, и мне некуда было с вами идти. — Марина Феоктистовна смотрела на дочь вопрошающе.
— Ну и каков итог этой вашей семейной жизни? Несчастные дети? Умалишённая старшая дочь, то бишь я? — задавала вопрос Тамара, пытаясь постичь логику своих родителей.
— Это Корчагин виноват! Это он всё сделал! Я его так ненавидела. Я отравить его хотела. Мне тогда рецепт одной травки сказали. А я дозу не рассчитала, и его только полоскало в сортире. Блевал без остановки.
— Мам! Ну разве это жизнь?! С человеком, которого хочется отравить. — Поражалась Тамара.
И вспоминала, как мама в заварочный чайник толкла психотропные таблетки, выписанные Тамаре психиатром,а иногда слабительное.
Говорила Женьке:
— Не лей с этого чайника заварку. Это для бати. Пусть пьёт чай да спит с этих таблеток. Нам хоть спокойно будет. Или подрищет. Всё занят будет.
Эти воспоминание создавали в Тамаре ощущение ужаса. Как будто она жила в какой-то дикой семье. Где отец лупит жену, детей, угрожает убийством. А мать строит планы по отравлению ненавистного мужа. «Семейка Адамс» — думала Тамара. Такие беседы между ней и матерью надо было останавливать. Но обе уже захлёбывались в своих воспоминаниях.
— Если бы не отец, с тобой бы такого не было. Я за тебя больше всех боялась. Ты самая болезненная, самая слабая была. И я хотела тебя уберечь. — продолжала Марина Феоктистовна.
Тамара взрывалась возмущением.
— Мама! Ты себя слышишь?! Как уберечь!? Как?! Сдав в дурку?!
— Так ты вспомни, что ты творила! Как вела себя! Из дома убегала. Истерики свои, мысли о суициде.
Марина Феоктистовна доказывала свою правоту.
А Тамаре это всё доставляло невыносимую боль.
— А из нашей семьи не удивительно захотеть сбежать! Ты меня не спасала от отца. Вы всегда говорите о том, как вам было страшно. А вы хоть раз хотели узнать, а как было мне? Ты не хочешь узнать, как твоя дочь плакала от голода в этой дурке и прятала и сушила хлеб, чтобы ночью его погрызть? А ты не хочешь узнать о санитарах, которые меня везли в Хронос и хотели заехать в лесочек и воспользоваться мной, потому что я же сумасшедшая, но не страшненькая? А ты не хочешь узнать, как мне жилось в интернате? Вы меня не слушали тогда и не слышите и сейчас!
— Я слушаю тебя. Слушаю. Но что мне было делать?
— Ладно, мам, извини. Не надо было заводить этот разговор.
— А ты забудь о прошлом!
— Как?! Как забыть?! Вы мне напоминаете о нём постоянно. У вас тоже другая жизнь. И вы о своём прошлом не забываете, однако.
Потом вроде всё утихало и налаживалось. Тамара искренне старалась, чтобы они любили её. Надеялась на это. Что всё-таки она им дорога.
С сестрой Ирой отношения складывались тоже сложно. Ира всегда была язвительной и даже чёрствой. И преподносила свой характер как честность. Иногда это доходило до абсурда —злобных фраз: «а мне было стыдно, что у меня такая сестра», «думаешь, что у тебя есть друзья?! Да над тобой все смеются. Я-то знаю!», «ты одеваешься как дура».
Когда Тамара собралась замуж за Сашку, Ира высказалась: «а я бы на таком никогда не подженилась», когда Ира посидела несколько раз в няньках с Лёшкой, то выдала: «его за ногу надо привязать к батарее». И постоянно «кусала», «кусала». Она не помнила своих ошибок и плохих поступков, но постоянно тыкала Тамару: «да ты ж ку-ку была. Ты в истории попадала, которые нас позорили». Но сама она попадала в истории не меньше Тамары. И после них Тамара с Сашкой неслись Иру поддержать.
— Саш, у Иры депрессия. Давай возьмём что-нибудь вкусное и свезём Иру на речку.Позагораем. Отвлечём её.Ей с нами будет полегче.
— Саш, Ира ногу сломала. Мне срочно нужно к ней.
— Саш, Ире надо купить свезти в больницу новый халат и там ещё кое-что новое из одежды.
— Ира, Ира, Ира….
Тамара в такие моменты беспокоилась обо всех, кроме себя. О ней не беспокоился никогда и никто, кроме Сашки и Лёшки. И другой опоры у неё не было. Да и и расчитывать ни на кого не приходилось ранее. Со своей роднёй Тамара была всегда одна. Просто одна и просто жива. Она понимала, что когда речь заходит о её переживаниях и проблемах, им легче «спрятаться». Закрыть глаза, уши. Не видеть, не слышать и не знать того, что для них неудобно. То, от чего они хотят скрыться и не хотят признавать. Им легче было сказать:
— Да ты больше половины не помнишь. Ты выдумываешь. У тебя какие-то бредовые фантазии. Да не было такого! Ты вспомни, какая ты была! Да ты же ку-ку была совсем! Где ж тебе помнить, что было на самом деле?!
Родные люди долгие годы взращивали в Тамаре её вину перед ними, внушали ей мысли о её неполноценности. Она действительно какое-то время так и думала, что она виновата и что это с ней что не так. Спустя годы наступило прозрение. Она просто полюбила себя.