Ночное

Дед Григорий проснулся затемно, как обычно. Семьдесят два года — не шутка, спится неважно. Постоял у окна, глядя на июньскую предрассветную синеву, потом решительно направился будить сына и внука.

— Коля! Никитка! Подъём! Рыба не ждёт!

Николай уже сидел на кровати, протирая глаза. Сорок пять лет, а перед отцом всё ещё чувствовал себя мальчишкой.

— Пап, ещё четвёртого часа нет...

— То-то и оно! Самое время. Никитка, ты чего сопишь? Сам просился!

Десятилетний Никита высунул нос из-под одеяла, сонно заморгал, но честно полез из постели. Обещал же деду в ночное сходить — значит, пойдёт. Хоть и спать сильно хочется .

Собирались быстро. Дед Григорий командовал, как генерал перед боем:

— Коля, жерлицы не забыл? Никитка, червей проверь ! Хлеб взяли? Сало? Чайник?

— Батя, мы на рыбалку или в поход на Северный полюс? — усмехнулся Николай, укладывая в рюкзак третью буханку.

— На рыбалку и есть поход, — строго отозвался дед. — Без подготовки — вообще не рыбалка, а так, баловство.

Никита тащил банку с червями, стараясь не смотреть, как они извиваются в сырой земле. Червяки были противные, но деду он этого не скажет.

Вышли из дома, когда над деревней только-только начало светлеть. Петухи ещё молчали. Калитка скрипнула так громко, что Никита оглянулся — не разбудили ли соседей?

— Да не бойся, — дед махнул рукой. — У нас в деревне в четыре утра половина уже на ногах. Кто на рыбалку, кто коров доить.

Шли полем к реке. Трава по пояс . Отец с дедом шагали уверенно, не оглядываясь, и мальчик торопился не отстать.

— Деда, а волки тут есть? — спросил он, когда тропинка нырнула в темноту прибрежных густых ив.

— Волки-то? — переспросил дед и хитро прищурился. — Как не быть. Есть. Только они рыбаков боятся пуще огня.

— Почему?

— Потому что рыбак — он самый хитрый. Волк против рыбака — как младенец. Вот ты червяка на крючок насаживаешь — обманываешь рыбу. А рыба — она в воде живёт, в своей стихии, всё равно попадается. Волк это дело чует и близко не подходит.

Николай фыркнул, но промолчал. Никита облегчённо вздохнул и пошёл бодрее.

К реке вышли, когда небо на востоке порозовело. Вода была тёмная, почти чёрная, и от неё тянуло прохладой и тиной.

— Вот она, красавица, — дед снял кепку и вытер лоб. — Река Каменка. Тут я ещё пацаном рыбачил, твой отец, Никитка, тут рыбачил, теперь вот ты. Три поколения Кузнецовых.

— Четыре, батя, — поправил Николай. — Ты про прадеда Семёна забыл?

— Не забыл, — дед помолчал, глядя на воду. — Не забыл, Колька. Он вон там, на том берегу, меня первый раз на щуку вывел. Мне шесть лет было. Щучище взял на три кило. Отец сказал: «Григорий, ты теперь рыбак». Я до сих пор помню, как гордился.

Они постояли молча. Потом дед шумно высморкался и скомандовал:

— Ладно, расселись! Коля, ставь палатку. Никитка, дрова собирай, только сухие! Я жерлицы выставлю.

Николай обустраивал лагерь с привычной сноровистостью. Палатка — старенькая, советская «Турист-2», выцветшая, заштопанная в нескольких местах, но ещё крепкая.

— Никит, неси дрова сюда, под деревом разводить будем.

Мальчик таскал сушняк, стараясь выбирать ветки потолще. Руки исцарапал, но не жаловался. Мужики не жалуются.

— Молодец, внучок, — одобрил дед, возвращаясь от воды. — Настоящий помощник растёт. Коля, ты в его годы только канючил: «Деда, когда домой? Деда, мне скучно».

— Не канючил я, — обиделся Николай.

— Канючил-канючил. А теперь вон сам привёл сына. Жизнь, она штука круглая, всё возвращается.

Дед присел у костра, который Николай уже разжигал. Достал из кармана старую трубку, набил табаком.

— Дед, бабушка же тебе курить запретила, — напомнил Никита.

— Запретила, — согласился дед и блаженно затянулся. — Но бабушка дома, а я на рыбалке. На рыбалке свои законы.

— Вот внука учишь плохому, — покачал головой Николай, но в голосе слышалась усмешка.

— Не плохому, а жизни учу. Жизнь — она не чёрная и не белая, она полосатая, как матрас. То одно, то другое.

Костёр разгорелся. Чайник закипел. Пили чай с бутербродами — хлеб, сало, зелёный лук. Никита сначала морщился — сало он не любил, — но потом попробовал и неожиданно съел два бутерброда.

— Вот видишь, — дед кивнул с удовлетворением. — На воздухе всё вкуснее. Даже сало, которое «фу, деда, я не буду».

Светало. Река проявилась из темноты — широкая, спокойная, с туманной дымкой над водой. На том берегу проснулись птицы, загалдели.

— Красота-то какая, — сказал Николай негромко.

— Угу, — Никита кивнул, доедая бутерброд.

Дед молчал, курил трубку, глядел на воду. Потом сказал:

— Когда твоя бабушка ещё девчонкой была, я её сюда привёл. Первое наше свидание — на рыбалке.

— Серьёзно? — Николай удивился. — Ты никогда не рассказывал.

— Не спрашивал, вот и не рассказывал, — дед усмехнулся. — Привёл. Она в платьице белом, в туфельках. Я говорю: «Галя, ты чего, в туфлях на рыбалку?» А она: «Я думала, мы просто погуляем». Пришлось ей мои кеды отдать, сам босиком ходил. Зато она щуку поймала, на полкило. Радовалась, как ребёнок. Я тогда и понял — моя это женщина.

— И где эта женщина теперь? — Николай улыбался.

— Дома, сало не ест, курить не даёт, рыбалку не одобряет, — дед вздохнул. — Но всё равно моя. Сорок восемь лет вместе. Вот и считай, кто кого переупрямил.

— Никто никого, — Николай положил руку отцу на плечо. — Просто любите друг друга.

— Ну, это ты правильно сказал, — дед кашлянул и быстро вытер глаза. — Дым в глаза лезет. Никитка, иди проверь жерлицы, а то мы тут засиделись под разговоры .

Жерлицы стояли вдоль берега, семь штук.

— Смотри, Никит, — показывал дед. — Видишь, флажок стоит? Значит, пусто. А вот этот упал — значит, поклёвка была!

Они подошли к жерлице. Дед осторожно потянул леску.

— Есть! Сидит! Никитка, тащи!

Мальчик вцепился в леску. Тянул изо всех сил. Леска резала пальцы, но он не отпускал.

— Тяни, тяни! Не рви, плавно!

И вот она — щука! Вынырнула из воды, зубастая, злая, хвостом била по воде.

— Деда, большая! — кричал Никита.

— Держи! Не упусти!

Дед подхватил щуку подсаком, втащил на берег. Рыбина билась в траве, сверкала боками.

— Кило полтора, не меньше, — оценил дед. — Никитка, ты рыбак! Поздравляю!

Мальчик сиял. Руки тряслись от волнения и усталости, но он был счастлив.

К обеду наловили прилично. Три щуки на жерлицы, с десяток подлещиков на удочку, плотвы — не считали.

Николай чистил рыбу. Никита помогал — складывал чищеную в ведро. Дед лежал в тени, накрыв лицо кепкой, похрапывал.

— Пап, — негромко спросил Никита. — А деда всегда такой был? Весёлый?

Николай вытер нож о траву, задумался.

— Знаешь, нет. Когда я был маленький, он много работал. В колхозе механиком был. Уставал, бывало, приходил — сил только поесть и спать.

— А потом?

— А потом пенсию дали, огород завёл, опять на реку пошёл. Говорит: «Коля, я полжизни на людей ишачил, теперь для себя поживу». Вот и живёт. Рыбачит, в огороде копается, с бабкой ругается, — Николай улыбнулся. — Но он правда стал добрее. Может, возраст такой.

— Я не хочу, чтобы он умирал, — сказал Никита тихо.

Николай замер. Потом обнял сына за плечи.

— Я тоже не хочу, Никитос. Но все мы когда-нибудь... Главное, что мы сейчас вместе. Видишь, как он радуется, что ты с ним рыбачишь? Для него это очень важно.

— Я всегда буду с ним рыбачить, — пообещал мальчик.

— Молодец. Запомни эти дни. Они самые ценные.

Дед застонал, приподнялся, сдвинул кепку.

— Вы че тут шепчетесь? Заговор против деда готовите?

— Готовим, батя, — Николай подмигнул сыну. — Хотим всю рыбу без тебя съесть.

— А вот хрен вам! — дед бодро вскочил. —Никитка, давай уху варить!

Уху варил дед. Это был священный ритуал.

— Запоминай, Никита. Сначала — вода ключевая. Из реки нельзя, только из родника. Там, за пригорком, родничок есть.

Николай сходил, принёс воду в котелке.

— Дальше. Картошка, лук, морковка. Чуть-чуть, не переборщи. Бросаем в кипяток. Пока варится, рыбу режем. Щуку — крупно, подлещиков — мелко, плотву вообще целиком. Бросаем. Огонь в костре — чуть поменьше. Соль, перец, лаврушка. И главное — душа! Без души уха — это просто суп.

— А как душу положить? — серьёзно спросил Никита.

— А вот так, — дед склонился над котелком и что-то прошептал.

— Ты чего говорил?

— Сказал: «Спасибо реке, спасибо рыбе, накорми мою семью». Всегда так говорю. Уважение, понимаешь?

Никита кивнул.

Уха получилась — объедение. Жирная, ароматная, с янтарными каплями масла на поверхности. Ели из пластмассовых мисок, нахваливая .

— Вот это уха! — восхитился Николай. — Батя, ты волшебник.

— Не я волшебник, а река, — дед зачерпнул добавку. — Она всегда кормила. Мой отец говорил: «Река не даст пропасть». И правда. В войну — рыбачили, выживали. В девяностые — рыбачили, не голодали. И сейчас вот — рыбачим, живём.

Он помолчал, глядя на воду.

— Только реку надо беречь. Не мусорить, не гадить. Она живая, понимаешь, Никитка? Река — живая. Ты её уважай, она тебе ответит.

— Я буду, дед.

— Вот и молодец.

После ухи задремали. Солнце пригревало, из-за реки тянул лёгкий ветерок. Николай храпел в палатке. Дед сидел у толстого ствола дерева , подремывал. Никита лежал на траве, глядел на облака.

— Деда, а ты скучаешь по прошлому ? — спросил он вдруг.

— По какому прошлому ?

— Ну, когда молодой был. Сильный.

Дед открыл один глаз.

— Знаешь, Никитка, раньше всё казалось важным. Работа, деньги, планы. Бегал, суетился, думал — вот построю дом, вот куплю машину, вот тогда заживу. А потом понял: жизнь — она не там, где «вот тогда». Она здесь. Вот сейчас. Я с сыном и внуком на реке, солнце светит. Вот она, жизнь. И я по прошлому не скучаю, потому что сейчас — лучше.

— Даже если болит всё?

— Даже если болит, — засмеялся дед. — Спина, колени, поясница — весь набор. Но это ерунда. Главное — голова не болит и сердце радуется.

Он затянулся трубкой, выпустил дым.

— Ты вот запомни этот день, Никитос. Когда вырастешь, приведёшь своего сына сюда. И расскажешь, как ты с дедом Григорием рыбачил. И он запомнит. И своему расскажет. Вот так и живёт род. Память, она в таких днях.

Никита молчал. Потом сказал:

— Я запомню, дед. Честное слово.

— Верю, — дед погладил его по голове шершавой ладонью.

К вечеру собрались домой. Палатку свернули, костёр залили, мусор собрали в пакет.

— Правило рыбака, — учил дед. — Оставь место чище, чем пришёл. Река помнит добро.

Рыбу разложили по пакетам. Щук — три красавицы — отдельно. Подлещики, плотва — на уху бабушке.

Шли обратно медленно. Устали. Никита еле плёлся, но не жаловался. На полпути дед присел на пенёк, тяжело дыша.

— Батя, ты как? — забеспокоился Николай.

— Нормально, нормально, — отмахнулся дед. — Отдышаться надо. Годы не те.

Они посидели молча. Солнце клонилось к закату, золотило макушки деревьев.

— Знаешь, Коль, — сказал дед негромко. — Я рад, что ты мальца привёл. Думал уж, не дождусь.

— Да ладно, бать, ты ещё ого-го, — Николай похлопал отца по плечу, но голос дрогнул.

— Ого-го, — усмехнулся дед. — Сам знаю, сколько мне осталось. Немного. Но сегодня... сегодня был хороший день. Спасибо.

— Тебе спасибо, пап.

Никита вдруг подошёл, обнял деда.

— Я тебя люблю, деда.

— И я тебя, внучок, — дед прижал мальчика к себе. — И я тебя.

До деревни дошли в сумерках. В окнах зажигался свет. Пахло дымом из печных труб, коровами, вечерним молоком.

У калитки встретила бабушка Галя — маленькая, сухонькая, в платке.

— Явились? Я уж думала, утонули все!

— Не дождёшься, Галка, — засмеялся дед. — Рыбаки не тонут.

— Нарыбачили-то? — но по голосу слышно было, что рада.

— Три щуки! — гордо отрапортовал Никита. — Одну я сам поймал!

— Ой, какой молодец! — бабушка расцеловала внука. — Иди, руки мой, ужинать будем.

Дед поставил рюкзак, снял кепку, утёр лоб.

— Устал, старый? — негромко спросила бабушка.

— Устал, Галь. Но счастливый.

— Ну и ладно, — она взяла его за руку. — Иди, я тебе ромашки заварю. И не вздумай курить, чую, табаком от тебя несёт.

— Галя...

— Молчи, Григорий. Я всё понимаю. Рыбалка, законы свои. Но дома — мои законы. Пошли.

Они вошли в дом, и за ними закрылась дверь.

Николай с Никитой остались во дворе. Разбирали снасти, раскладывали рыбу.

— Пап, — сказал Никита. — Правда дед скоро умрёт?

Николай вздохнул.

— Не знаю, сын. Может, скоро, может, ещё долго проживёт. Бог даст, долго. Но главное не сколько, а как. Видел, какой он сегодня был счастливый?

— Видел.

— Вот это и есть настоящая жизнь. Не годы, а моменты. Запомни этот день.

— Я запомнил, — серьёзно кивнул Никита. — И когда у меня будет сын, я его тоже в ночное возьму. На рыбалку.

Николай обнял сына за плечи.

— Обязательно возьми. И расскажи ему про деда Григория. Про то, как он уху варил, про жерлицы, про то, что река живая. Расскажи, чтобы помнил.

— Расскажу, пап. Честное слово.

Они вошли в дом. На кухне горел свет, пахло рыбой и укропом. Бабушка хлопотала у плиты, дед сидел за столом, прихлёбывая чай из блюдца.

— Ну что, рыбаки, — улыбнулась бабушка. — Сейчас покормлю. И спать. Намаялись поди.

— Намаялись, баб Галь, — зевнул Никита. — Но завтра ещё пойдём?

— Завтра отдыхать будете, — строго сказала она.

— А послезавтра? — не унимался мальчик.

Дед засмеялся.

— Послезавтра, Никитка, обязательно пойдём. Слово рыбака. А рыбак слова на ветер не бросает.

— Ура! — мальчик подпрыгнул от радости.

И в этот момент, в маленьком доме в обычной деревне, было так тепло и хорошо, что казалось — вот оно, настоящее счастье. Простое, как хлеб с салом, чистое, как родниковая вода, вечное, как река.

Река, которая помнит три поколения Кузнецовых.

И будет помнить четвёртое.

И пятое.

Пока течёт вода, пока светит солнце, пока рыбаки выходят на берег с удочками и надеждой.

Пока жива память.

---------------------------------------------------------------------------------------------

Большая просьба подписаться на мой канал . Вам не в тягость , а мне в радость .

(По секрету скажу – дальше будет ещё интереснее )