— На что же ты надеешься, Матвей Иванович?
Ларионов спрашивал тихо, почти шёпотом, будто боялся, что услышат казаки в окопах. Восьмой приступ орды едва отбили, телеги уже скрылись под навалом вражеской конницы, а на горизонте снова собирались всадники.
— На Бога, - так же тихо ответил Платов и отвернулся к брустверу.
Вот с этой короткой реплики, брошенной вполголоса над бруствером из телег, и началась та самая легенда, которую мы потом будем знать как «атаман Платов».
И началась она не с казачьих лав двенадцатого года, не с Лейпцига и не с парадных обедов у императора Александра, а с куда более скромного эпизода, случившегося 3 апреля 1774 года в голой кавказской степи, где в Егорлык впадает безвестная речка Калалы.
Два казачьих полка были загнаны под обоз в круг, и двадцатилетний полковник, которому попросту некуда было отступать, должен был как-то выпутываться.
Признаться, меня давно удивляет, как прочно у нас в памяти засел один Платов, седоусый атаман на белом коне, гроза наполеоновских фуражиров. А ведь до того старика, чей портрет писал англичанин Филипс, был другой Платов, худощавый, с обветренным лицом, в простом казачьем чекмене, только-только получивший под команду полк.
Вот об этом раннем Платове, о Платове-мальчишке (по нашим меркам, во всяком случае), и стоит поговорить. Потому что старик на портрете без того мальчишки у реки Калалы просто невозможен.
Родился Матвей на Дону в 1753 году, отец его из войсковых старшин приучил сына к сабле рано. Тринадцати лет мальчишка уже числился на службе, а к шестнадцати носил есаульские погоны, что по донскому счёту значило сотенного командира, а по табели о рангах выходило где-то между пехотным капитаном и кавалерийским ротмистром.
В 1771-м он брал Перекопскую линию и Кинбурн, в 1772-м получил собственный полк. Иной в его годы ещё барышней на балах в Черкасске на мазурку приглашает, а этот уже водит сотни под турецкие ядра.
Порода была особая, донская, ранняя, жёсткая, как степной ковыль в августе.
А теперь о деле.
Война с Портой к весне 1774 года клонилась к концу, до Кючук-Кайнарджийского мира оставалось чуть более трёх месяцев, но крымский хан Девлет-Гирей об этом, видимо, слышать не желал.
В апреле он двинулся со своей ордой на Дон. Двадцать пять тысяч сабель, среди которых были турки, горцы, некрасовские казаки (те самые, что ушли за Кубань ещё при Петре и сидели там с лютой обидой на Россию), черкесы, а также те, кого в донесениях того времени называли просто «арапами».
Силища, прямо скажу, такая, что любой степной аул при её приближении снимался с кочевья в час.
Так и вышло. Союзные России ногайцы Джан-Мамбет-бея, едва заслышав про Девлет-Гирея, засобирались уходить за реку Ею. А уход кочевого племени, это ведь не то, что дивизию поднять, тут и кибитки, и бабы с детьми, и стада, всё своим ходом, и всё это надо чем-то прикрывать.
Старший над русскими силами на Кавказской линии подполковник Бухвостов прикинул, что у него есть, и выделил под прикрытие отступающего обоза два казачьих полка. Ровно тысячу сабель.
Командовать назначил двоих, полковника Ларионова, человека пожилого и спокойного, да того самого Платова, которому едва стукнуло двадцать лет.
Тысяча против двадцати пяти тысяч. Не надо быть ни Суворовым, ни Наполеоном, чтобы понять, что математика тут не работает. Работает только характер.
3 апреля передовые казачьи разъезды примчались к обозу с вестью, что орда идёт. Катилась она по степи, подымая столбы пыли до самого неба, а у телег стояла тысяча человек, которые всё это видели собственными глазами.
Иные, как аккуратно пишет старая военная хроника, «дрогнули было». И это, если честно, самое правдивое слово во всей истории, потому что кто бы не дрогнул, увидев, как на него движется конный город?
И вот тут двадцатилетний полковник сделал то, чего от него, надо думать, никто не ждал. Он заговорил. Не скомандовал, не прикрикнул, а именно заговорил, как с равными. Голос его, по свидетельству современников, был спокойным, почти будничным.
— Друзья мои! Вы видите сами, какая сила окружает нас. Нам нужно биться с этой силой и победить её или лечь костьми, как поступали наши деды!.. Помните, что вам, быть может, предстоит пробиться сквозь неприятеля… Дон не забудет вашей услуги, а если суждена вам славная смерть, то знайте, что вы положите головы в честном бою за край ваших отцов, за православную веру, за ваших братьев, за матушку-царицу, за всё, что есть на земле святого и драгоценного для русского чувства.
Прочтите ещё раз, не торопясь. Это ведь говорит не маршал в шитом мундире на разводе гвардии, а двадцатилетний парень, у которого через полчаса начнётся бой, какого он и в страшном сне не видал. И ни слова о страхе, ни намёка на растерянность.
Уж вы мне поверьте, так в двадцать лет говорят не от книжной выучки, а от породы.
И казаки, которые «дрогнули было», перестали дрожать. Дальше всё пошло уже по платовскому разумению. Он приказал составить обозные телеги кругом, тем самым старинным казачьим порядком, который по-польски назывался табор, а по-нашему попросту «вагенбург», и за этими телегами вырыть неглубокие окопы. В окопы залегли оба полка. Командование над всем этим хозяйством Ларионов уступил молодому товарищу без спора, видно, и он, старший, понял, что случай особый.
А дальше на них обрушилась орда.
Описывать штурм ретраншемента на реке Калалы дело неблагодарное, всё равно что описывать грозу.
Ядра свистели над головами, пули щёлкали по передкам телег, а крик стоял такой, что команд было не разобрать. Казаки били из ружей в упор, стреляли картечью из двух пушчонок, рубились шашками, когда неприятель добирался до бруствера.
Атака отбита, передышка в десять минут, новая атака. Телеги, как я уже говорил, почернели от приступов, и очередная волна Девлет-Гирея катилась уже в гору, через тех, кто не дошёл.
Семь атак отбили. Пошла восьмая. И вот тут-то пожилой полковник Ларионов и отвёл Платова за локоть в сторонку, начав тот самый разговор, с которого я начал.
— Матвей Иванович, - заговорил он, отводя глаза, - пока ещё есть кого выводить, давай попробуем сговориться. У хана запросим пропуск, хоть с оружием, хоть без.
Платов повернулся так, что Ларионов невольно отступил на полшага.
— Сговориться? С Девлетом?
— А что делать? Сам погляди на наших.
— Нет, - отрезал Платов, - пока я жив, о позоре разговора не будет. Лучше нам тут всем лечь, чем казаку в плен к хану идти.
Ларионов помолчал, потёр щёку ладонью.
— На что же ты, Матвей Иванович, надеешься в такой час?
— На Бога, Степан. На Него одного и надеюсь. Не оставит Он нас.
И, скажу без всякой иронии, через несколько минут на горизонте действительно заклубилась пыль.
С севера шла подмога. Бухвостов, получив ночью от Платова двух тайно посланных гонцов (донцы умели передавать записки хоть через преисподнюю), отправил на выручку казаков полковника Уварова. Всего двести сабель, капля в этом раскалённом степном море.
Двести всадников против двадцати пяти тысяч.
Но случилось то, чего математикой не измерить. Уваров ударил в тыл орды на полном скаку, с донским визгом и свистом.
В тот же миг Платов из своего окопа поднял казаков в отчаянную контратаку. И двадцатипятитысячная орда, которая семь часов кряду ломилась на эти несчастные телеги и уже чуяла добычу, кинулась прочь.
Буквально через десять минут, как отмечено в старой хронике, поле боя было очищено.
Девлет-Гирей бежал, увлекая за собой в беспорядке и турок, и горцев, и некрасовцев, а вдогонку за ними, что особенно смешно, кинулись вчерашние пугливые ногайцы Джан-Мамбета (те, ради которых весь сыр-бор), и били бегущих с тем воодушевлением, с каким бьют только тех, кого вчера боялись.
Урон орды составил больше пятисот сабель у самых телег, не считая тех, до кого добрались ногайцы. Урон Платова составил восемьдесят два человека.
Награда нашла героя быстро. Екатерина II пожаловала двадцатилетнему полковнику золотую медаль «За ревностную службу», и с этой медали, собственно, и началась та самая платовская слава, которую потом уже ни войны, ни годы отнять у него не смогли.
Бухвостов получил Георгия 3-й степени, первого, к слову, Георгия такой степени, полученного на Кавказе.
А много лет спустя гусарский офицер, поэт и знаменитый партизан Денис Васильевич Давыдов, вспоминая Калалахское дело, напишет:
«Если кому-нибудь придётся быть в таком же положении, тот пусть вспомнит подвиг молодого Платова, и успех увенчает его оружие. Фортуна, не всегда слепая, возведёт, быть может, твёрдого воина на ту же степень славы, на которую вознесла она и маститого героя Дона».
Вот и посудите сами, важный старик на английском портрете, в шитом золотом мундире и с муаровой лентой через плечо, это ведь не кто иной, как тот самый худой полковник, что отвернулся тогда к брустверу и коротко обронил «на Бога».
Девлет-Гирей, говорят, в тот день заснуть долго не мог. Оно и понятно, одно дело, когда тебя разбивает русский генерал с двумя дивизиями, и совсем другое, когда тебя, крымского хана с двадцатипятитысячной ордой, гонит по степи двадцатилетний полковник с обозными телегами.