Моя бабушка, Евдокия Макаровна, прожила девяносто три года. Из них последние сорок — одна, в старом деревенском доме, который достался ей ещё от её матери. Дом был крепкий, рубленый, с русской печью и скрипучими половицами. Но была в нём одна особенность, которая пугала меня с детства.
Зеркала.
Не то чтобы их было много. Всего три: маленькое круглое в прихожей, овальное в спальне и главное — огромное трюмо в зале, с резной деревянной рамой, потемневшей от времени. Бабушка говорила, что это трюмо ещё её прабабка привезла в приданое аж из губернского города. Стоило оно, наверное, целое состояние, но бабушка относилась к нему странно.
Днём — ничего особенного. Просто зеркало, мутноватое по краям, с мелкими чёрными точками старения амальгамы. Но после того, как на улице темнело, бабушка доставала из комода три куска плотной тёмной ткани и аккуратно завешивала каждое зеркало. Всегда в одном и том же порядке: сначала прихожую, потом спальню, потом зал. И никогда — до заката. Только когда за окном становилось совсем черно.
Я спрашивал: «Бабушка, зачем ты их закрываешь?»
Она отвечала одно и то же, не оборачиваясь: «Чтобы не смотрели».
«Кто?» — не унимался я.
«Те, кто по ту сторону, внучок. Они терпеливые. Ждут, когда стекло откроется. А после полуночи оно тоньше становится. Как лёд весной — вроде держит, а ступишь — и провалишься».
Я вырос и уехал в город. Приезжал редко — работа, семья, бесконечная суета. Бабушка старела, но держалась бодро. Последний раз я видел её за полгода до смерти. Она сидела в зале, у трюмо, и что-то шептала. Я окликнул её — она вздрогнула, словно её застали за чем-то постыдным, и быстро отошла от зеркала.
— Всё хорошо, внучок. Просто беседую.
— С кем?
— С теми, кто ждёт, — улыбнулась она и сменила тему.
Через полгода мне позвонила соседка. Сказала, что бабушка не вышла утром за водой. Дверь была заперта изнутри. Пришлось вызывать участкового и ломать замок.
Я приехал на следующий день. Дом встретил меня тишиной и запахом сушёных трав. Бабушку уже увезли. Соседка, тётя Нина, мялась на крыльце и не заходила внутрь.
— Ты это, Серёжа... Ты там зеркало-то в зале... Не смотри в него долго. Я заходила утром, пока твою бабушку ждали, и мне... не понравилось.
— Что не понравилось?
— Отражается там... не то, что стоит, — она махнула рукой и быстро ушла к себе.
Я вошёл в дом. В прихожей зеркало было завешено. В спальне — тоже. А в зале ткань лежала на полу. Кто-то сорвал её. Или она упала сама.
Я подошёл к трюмо.
Из зеркала на меня смотрел я сам. Уставший, с дороги, в мятой рубашке. За моей спиной была стена с фотографиями в рамках, старый комод, дверь в коридор. Всё как в реальности. Я уже хотел отойти, но вдруг заметил деталь.
В зеркале на стене висела фотография, которой не было в комнате.
Я обернулся. На реальной стене — пусто. Только выцветший прямоугольник обоев там, где раньше что-то висело. Я снова посмотрел в зеркало. Фотография была на месте. Чёрно-белая, в тёмной рамке. На ней — молодая женщина с младенцем на руках. Лица размыты, но видно, что женщина смотрит прямо в объектив. Прямо на меня.
Я моргнул. Фотография в зеркале стала ближе. Словно кто-то невидимый шагнул к ней, приближая её к стеклу. Или приближаясь сам.
Я отшатнулся. В зеркале я тоже отшатнулся, но с задержкой. На долю секунды. Как будто моё отражение раздумывало, стоит ли повторять движение.
Я схватил тряпку с пола и снова завесил трюмо. Плотно, в несколько слоёв, прижав ткань по краям рамки.
Ночью я спал в бабушкиной спальне. Зеркало здесь было завешено, и я специально проверил, чтобы ткань держалась крепко. Около трёх часов ночи я проснулся от звука. Тихий, едва уловимый шорох. Как будто мышь скребётся. Или как будто ноготь проводит по стеклу.
Я сел на кровати. Звук шёл из зала.
Я встал, нашарил фонарик в телефоне и пошёл в коридор. Дверь в зал была приоткрыта. Днём я точно закрывал её. Я толкнул створку и посветил внутрь.
Ткань с трюмо снова лежала на полу.
А в зеркале, в лунном свете, падавшем из окна, отражалась комната. Но не та, в которой я стоял. Мебель была та же, но расставлена иначе. Комод стоял у другой стены. На подоконнике — герань в горшке, хотя днём там ничего не было. А в кресле-качалке, которого в реальной комнате не было вовсе, сидела женщина.
Я не видел её лица — только силуэт и бледные руки, сложенные на коленях. Она сидела неподвижно и смотрела в зеркало. На меня. С той стороны стекла.
Я не закричал. Честно говоря, я просто не смог. Горло сдавило, словно ледяной рукой. Я стоял и смотрел, как женщина в зеркале медленно поднимает руку и манит меня пальцем. Один раз. Два. Третий.
Я попятился, захлопнул дверь в зал, привалился к ней спиной и просидел так до рассвета. Когда взошло солнце, я вошёл в зал. Трюмо стояло на месте. Ткань валялась на полу. В зеркале отражалась обычная комната. Никакой герани, никакого кресла-качалки. Только я, помятый и бледный.
Я уехал в тот же день. Дом продавать не стал — рука не поднялась. Просто запер и уехал. Перед отъездом завесил все три зеркала. Проверил каждое по два раза.
Через месяц мне позвонила тётя Нина, соседка. Голос у неё был странный.
— Серёжа, ты дом-то не продал ещё?
— Нет. А что?
— Да я тут мимо проходила вечером... Свет в зале горел. Ты ж вроде уехал?
Я похолодел.
— Горел? Может, фонарь отсвечивал?
— Не, Серёж. Свет в доме горел. Электрический. И ещё... — она замолчала.
— Что «ещё»?
— В окне кто-то стоял. Женщина. Я сначала подумала — ты приехал с кем-то. Подошла ближе, а там... Она стоит и в темноту смотрит. И руку подняла. Вот так, — тётя Нина, кажется, перекрестилась. — Я и убежала.
Я положил трубку. И понял, что больше никогда не войду в этот дом.