Когда его бросили на пол перед майором Соколовым, Муха не стал ни вставать, ни смотреть в глаза. Он лежал лицом вниз и повторял одно:
— Хоть режьте, ничего не скажу.
Соколов присел рядом на корточки, разглядывая больную кожу на руках пленника и повязку на боку.
— Бить тебя, братец, никто не собирается, - сказал он негромко- А что ты знаешь, так мы и сами знаем больше твоего.
И велел привести к пленнику Петра Люлюка по кличке «Гонта», которого вчера выкурили дымом из схрона.
Читатель, признаюсь, меня эта история зацепила не масштабом (какие там масштабы, одно село), а скоростью превращения.
Утром человек бросается на гранату, чтобы не сдаться живым, а вечером ведёт чекистов ловить своих «братьев». Что произошло? Попробуем разобраться.
Шёл март сорок пятого года. В Берлине уже громыхала канонада, война близилась к завершению, но в Тернопольской области всё только начиналось. Здесь, в Козовском, Бережанском и Подгайском районах, НКВД проводило крупную операцию по срыву межкраевого съезда ОУН.
Сёла Конюхи, Бышки, Выбудов, Ценюв были оцеплены двумя батальонами, и схроны начали сдавать своих обитателей одного за другим.
Дыдик Дмитрий, двадцати трёх лет от роду, участник подполья из села Глинна, кличку Муха получил за вёрткость. Он и впрямь был вёртким, потому что когда оцепление сомкнулось, он прорывался в группе из четырёх человек. Двое пали сразу, третий был серьёзно задет, а Муха опустошил магазин, зацепил двоих солдат и бросил под себя немецкую «колотушку». Граната не взорвалась.
Вот она, судьба, секунда отделяла Муху от того, чтобы остаться героем в глазах товарищей. А так его потащили к майору, живого и невредимого (если не считать болезни и старого ранения, которое он получил в предыдущей перестрелке). И он лежал лицом в пол, повторяя заученное:
«Хоть режьте, ничего не скажу».
Соколов бить не стал. Он сделал кое-что поумнее. Привели Люлюка-«Гонту», бывшего коменданта жандармерии куреня «Романа», которого накануне выкурили дымом из подземного бункера. Люлюк уже работал с чекистами и, похоже, умел разговаривать на том языке, который Муха понимал лучше допросов.
О чём они говорили, рапорт не сообщает. Но вечером Муха попросился домой, к родственникам. Село было окружено, деваться некуда, и его отпустили.
Под утро он вернулся. Переминался с ноги на ногу, глядел в сторону.
— Вся боевка на месте, - сказал он наконец. - Тридцать четыре человека. Сидят по схронам. Я знаю, где каждый.
Ему дали автомат и взвод автоматчиков, и к вечеру он задержал тридцать три своих бывших товарища без единого выстрела. Один, правда, успел уйти ещё днём, но это было единственное исключение. Изъято было тридцать девять единиц оружия, в том числе два ручных пулемёта.
Вот и подумайте, читатель, что творилось в голове у этого двадцатитрёхлетнего парня, когда он стучал в знакомые двери и говорил условные слова, зная, что за спиной у него стоят солдаты НКВД. Страх, или облегчение, поди разбери.
Подполковник Задоя, заместитель начальника управления по борьбе с бандитизмом НКВД УССР, позже напишет в справке:
«Из числа явившихся с повинной созданы боевые группы. Часть руководящих лиц из ОУН-овского подполья нами используется на боевой работе».
Муха стал одним из таких «используемых».
Но прежде чем продолжить, скажу пару слов о том, почему бандеровцы вообще сдавались.
К весне сорок пятого органы госбезопасности разгромили все крупные формирования численностью от трёхсот человек и выше, а за сорок четвёртый год было уничтожено и задержано более ста тысяч участников подполья. Оставшиеся перешли к тактике мелких схронов, ушли под землю в буквальном смысле.
Схрон, или «крыивка», как называли его сами повстанцы, представлял собой землянку глубиной пять-семь метров, замаскированную под пень или колодец. Американская разведка позже описывала типовое убежище:
«Одна комната длиной пять и шириной четыре метра».
В таких норах люди жили месяцами, выходя наружу только ночью. Зубы выпадали от цинги, кожа становилась серой от недостатка солнца (вот и болезнь Мухи становится понятнее). И главное то, что выйти из леса по собственной воле было нельзя, потому что своя же Служба безопасности ОУН, которую подпольщики называли «ангелами с удавками», не щадила перебежчиков и их семьи.
Один из сдавшихся членов Центрального провода ОУН по кличке «Коваль» потом скажет: «Если бы меня допрашивали методами СБ, я бы признал себя даже абиссинским негусом».
СБ широко применяла методы физического воздействия, и только за девять месяцев сорок пятого года один лишь краевой референт СБ в группе «Юг» устранил по подозрению в измене восемьсот восемьдесят девять своих же.
Муха, видимо, понял, что выбор у него невелик. Либо рано или поздно попасться СБ по какому-нибудь навету (а наветы там были в порядке вещей), либо перейти на сторону тех, кто хотя бы не применял таких методов.
Спецгруппу из девятнадцати человек разделили на три роя, то есть отделения. Муха командовал первым, Микитюк-«Железняк» вторым, а Люлюк-«Гонта» третьим.
Командиром всей группы стал Глинский Николай по кличке «Быстрый», бывший комендант боевки СБ. Ему дали звание сотника, оружие у всех было своё, а НКВД подбросило только боеприпасы.
И тут Муха дал совет, который меня, признаюсь, удивил. Он рекомендовал брать в спецгруппу «мельниковцев» и «бандеровцев» вместе. Сощурился, почесал небритую щёку.
— Будут доносить друг на друга, - объяснил он, - и следить, чтобы никто не сбежал.
Этот человек, только что сдавший тридцать три товарища, уже думал о том, как не допустить повторения собственного поступка среди других. Вот и судите, читатель.
Дальнейшая судьба Мухи была короткой. Его назначили командиром отделения захвата спецгруппы. Он участвовал в операциях, выходил на войсковые разведки, и на одной из них его серьёзно задело. Довезли до Козовской больницы, но помочь ему не удалось.
После Мухи отделение захвата принял Городецкий Пётр по кличке «Дуб».
Майор Соколов, который не стал бить пленника и дал ему поговорить с Люлюком, был представлен к званию Героя Советского Союза. Рапорт, из которого черпается эта история, он написал двадцать восьмого января сорок шестого года в городе Черткове, адресуя его генерал-майору Горшкову, начальнику первого отдела Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР.
К лету сорок пятого по всей Западной Украине действовало сто пятьдесят шесть спецгрупп, около тысячи восьмисот человек. Все они были из бывших подпольщиков, и все они ловили своих вчерашних «братьев».
Один из историков позже напишет: «Люди устали от затяжной гражданской войны, постоянного страха за себя и близких. Многие хотели вернуться из леса, но опасались возмездия собственной службы безопасности».
Вот она, изнанка подполья: главным страхом были свои же «ангелы с удавками», а вовсе не советская власть.
Мухи не стало в больнице, за которую ещё недавно воевал против Красной армии. Ему было двадцать три или двадцать четыре года, и он успел побыть на обеих сторонах баррикад. Граната, которая должна была с ним покончить, не взорвалась; а пуля, что оборвала его жизнь, прилетела от тех, за кого он теперь воевал.
В том же рапорте Соколов пишет, что после захвата Мухи он «никому бить его не позволил». Это расчёт, а вовсе не гуманизм, потому что избитый пленник молчит, небитый думает и сравнивает. Муха сравнил и сделал выбор.
Что от него осталось? Кличка в архивном деле, несколько строк в рапорте да тридцать три человека, которых он вывел из схронов за один мартовский вечер.