Я продолжаю рассказ о российских и советских дипломатах, которые широкой публике малоизвестны, а если известны, то чаще всего довольно поверхностно. В этой статье (в ее основе фрагменты из моей книги, посвященной дипломатической истории кануна Второй мировой войны) речь пойдет о Георгии Александровиче Астахове. Он сыграл немаловажную роль в развитии отношений СССР и гитлеровской Германии вплоть до заключения Пакта о ненападении 23 августа 1939 года.
Георгий Астахов принадлежал к плеяде дипломатов, которую выпестовали нарком иностранных дел Георгий Чичерин и сменивший его Максим Литвинов. Эти руководители нередко расходились в конкретных оценках и в личном плане друг друга недолюбливали, однако в одном были едины: приветствовали интеллект, независимость суждений, преданность революционным идеалам и принципам интернационализма. Они сформировали свою школу работников, которые в конце 1930-х годов были почти все уничтожены.
Астахов успел поработать в Англии, Турции, Китае, на Ближнем Востоке, в Японии и Германии. Он был человеком эрудированным, большим умницей. О нем рассказывал в своих воспоминаниях другой дипломат, Евгений Гнедин: «Худой и нервный человек с угловатыми движениями, неспокойными руками, он то и дело теребил свою редкую бородку на еще молодом лице. Георгий Александрович был прямодушный человек, смело формулировал свои мысли, не задумываясь над производимым впечатлением. …Георгий Александрович не был ни сектантом, ни догматиком, он был революционным романтиком. Астахову пришлось сыграть своеобразную роль в истории: он был поверенным в делах СССР в Берлине летом 1939 года, когда был подготовлен и заключен советско-германский договор, предшествовавший началу войны в сентябре 1939 года. Мы с Астаховым познакомились в 1924 году… а виделись в последний раз в 1941 году на пересыльном пункте лагеря в республике Коми; Астахов погиб в лагере от дистрофии».
Астахов прибыл в Берлин в 1937 году и оказался в непростой ситуации. На протяжении большей части своего пребывания в Германии он фактически возглавлял советскую миссию. Из штата посольства (полпредства) тогда были выбиты лучшие сотрудники, отозванные в Москву и репрессированные. Константин Юренев, вручавший верительные грамоты после приезда Астахова, пробыл в своей должности всего несколько месяцев – на родине его ждали арест, пытки и расстрел. Пострадали не только дипломаты-сотрудники НКИД, но и разведчики, работавшие «под крышей» полпредства. С 1938 года берлинская резидентура была по существу обескровлена.
В глазах сталинской команды, вычищавшей из Наркоминдела старую гвардию, репутация Астахова была небезупречной. В его личном деле копились десятки доносов и выехать в очередной раз за рубеж он сумел лишь благодаря поддержке наркома и его заместителей – Николая Крестинского и Бориса Стомонякова. Эти руководящие работники НКИД еще находились «при исполнении», хотя оставалось им недолго… Что касается Астахова, то советское руководство использовало его в той мере, в какой это отвечало целям, ставившимся официальной Москвой.
На смену Юреневу назначили бывшего инженера-хладобойщика Алексея Мерекалова, понятно, что мало что смыслившего в дипломатии и не знавшего немецкого языка. Так все делал Астахов. Поддерживал контакты с официальными лицами Аусамта (германского министерства иностранных дел, Auswärtige Amt), с коллегами по дипломатическому корпусу и журналистами, готовил и отправлял шифртелеграммы в центр.
В условиях кадрового голода он вел работу фактически в одиночку и, судя по всему, смертельно устал. К тому же его удручал общий образовательный и культурный уровень новой дипломатической «поросли». Люди не умели правильно, без ошибок написать обычное письмо, служебную записку, справку. Документы полпредства, сохранившиеся в архиве – наглядное тому подтверждение. Безграмотность сочеталась с высокой идейностью, но это не способствовало нормальной работе, и Астахов не хотел с этим мириться. Он раздражал руководство независимостью суждений. Это ему припомнят, но лишь после того, как окончательно перестанут в нем нуждаться.
В 1937-1938 годах негативных моментов в двусторонних отношениях становилось все больше. СССР и Германия сваливались в пропасть жесточайшей политической конфронтации. Складывалось впечатление, что они вот-вот сойдутся в беспощадном поединке. Гитлер щеголял своим антикоммунизмом и антисоветизмом, чтобы добиться расположения англичан и французов, Сталин отвечал усилением антинацистской пропаганды. Однако с конца 1938-го Берлин стал проявлять признаки готовность к наведению мостов с Москвой. После расправы с Чехословакией (Мюнгехский сговор) нацисты нацелились на Польшу и в этой связи хотели договориться с русскими, чтобы избежать столкновения с Красной армией. Тогда они к этому еще не были готовы.
Астахов обо всем исправно информировал Москву, однако чувствовал себя совершенно вымотанным – из-за того, что приходилось работать за посла и безграмотных подчиненных. Обстановка в полпредстве спровоцировала у него тяжелое нервное состояние. На это многие обращали внимание, включая иностранных дипломатов и сотрудников германского МИД. Мейер Хайденхаген, референт по вопросам СССР, в разговоре с первым секретарем полпредства Николаем Ивановым сказал, что Астахова «необходимо срочно отпустить в отпуск, он страшно устал, изнервничался, он вообще страшно нервный человек и отпуск ему необходим».
Это понимал и сам Георгий Александрович, просил об отпуске, но ему всякий раз отказывали. Пока он был нужен в Берлине. Весной 1939-го параллельно с англо-франко-советскими переговорами о заключении договора о взаимопомощи начались секретные советско-германские контакты – через Астахова в Берлине и германского посла Вернера фон дер Шуленбурга в Москве. Гитлеру нужно было предотвратить создание антигитлеровской коалиции, а Сталин колебался – опасаясь, что англичане и французы его обманут и заставят СССР в одиночку сражаться с гитлеровской Германией, а сами будут наблюдать и поступать в зависимости от исхода схватки.
Изучение советских дипломатических документов заставляет прийти к выводу, что приоритетом курса Москвы длительное время все же являлось достижение договоренности с англичанами и французами. Интуитивно Сталин ощущал высокую степень опасности, исходившей от Гитлера, чьи экспансионистские планы в отношении Советского Союза были известны. Советско-германские контакты поддерживались на тот случай, если Лондон с Парижем в очередной раз проявят непоследовательность.
Известен тезис о том, что советское руководство «водило за нос» англичан и французов, используя переговоры с ними как способ давления на Германию, чтобы побудить ее поскорее броситься в советские объятия. Трудно с этим полностью согласиться. Во-первых, если говорить про «давление», то оно также оказывалось на Париж и Лондон, которым было известно о советско-германских контактах и которые могли сообразить: если они не договорятся с Советами, это сделает Берлин. Во-вторых, Москве было ни к чему давить на Берлин, поскольку активной стороной в «наведении мостов» и инициатором сближения выступали немцы, а не русские. Русские являлись «невестой на выданье», благосклонности которой добивались, с одной стороны, нацисты, а с другой – лидеры демократических государств.
Такое положение Сталину льстило, наконец-то он мог выбирать. И, судя по тому, что с англичанами и французами всю весну и лето 1939 года шли серьезные переговоры, а с немцами – мало обязывающие рабочие контакты по линии дипломатических представительств, чаша весов какое-то время склонялась в сторону Лондона и Парижа.
В конце весны – летом 1939 года в Германии произошли дальнейшие положительные сдвиги в отношении к СССР и советским дипломатам со стороны представителей гитлеровского режима. В июле Астахов посетил «неделю искусств» в Мюнхене, где ощутил это в полной мере. В выступлениях Гитлера и «баварского фюрера» Адольфа Вагнера не содержалось даже намеков на антисоветские выпады. К Астахову и его супруге Вагнер отнесся с повышенной предупредительностью (подарки мюнхенских сувениров, экскурсии по Мюнхену и организация поездки за город). «В течение этих дней немцы подчеркивали любезность, обходительность, обошлись без малейших ущемлений и уколов как в отношении лично нас, так и в отношении СССР. Все это заметно контрастирует в лучшую сторону по сравнению с обращением в аналогичных случаях в прежние годы».
Астахов также отмечал «подчеркнуто вежливое обращение на приемах, отсутствие придирок по линии практических и оперативных вопросов, полную остановку антисоветской кампании в прессе». Если прежде в полпредство подбрасывали анонимные письма с «антисоветской руганью», то теперь они призывали «не договариваться с Англией, дружить с Германией, пойти на раздел Польши и т.п.». Вскоре газеты начали положительно отзываться о жизни в Советском Союзе, о строительстве новых промышленных объектов.
«Исчезла грубая ругань, советские деятели называются их настоящими именами и по их официальным должностям без оскорбительных эпитетов. Советское правительство называется советским правительством, Советский Союз – Советским Союзом, Красная армия – Красной армией, в то время как раньше эти же понятия передавались другими словами, которые нет надобности воспроизводить».
Карикатуры на советскую тематику не исчезли, но приобрели более, если так можно выразиться, в какой-то степени уважительный характер. Если прежде СССР представлялся в виде уродливого уголовника семитской внешности, то теперь его изображали в виде медведя с красной звездой, страшного, но не отталкивающего.
Директор отдела печати МИД Шмидт целый час разговаривал с Астаховым (что само по себе было беспрецедентным), «доказывая отсутствие у Германии агрессивных намерений в отношении нас».
Перемены коснулись не только прессы и поведения официальных лиц, но и широких общественных кругов, людей с улицы. «Можно отметить, что в общественных местах в случае надобности гораздо выгодней назвать себя советским гражданином, чем скажем английским, французским или польским (раньше было наоборот)».
Аусамт вставал на сторону советских дипломатов в случаях грубого отношения к ним силовиков, еще не успевших «перестроиться». Когда Германия отняла у Литвы Мемель (Клайпеду), гестаповцы и штурмовики сорвали со здания советского консульства консульский герб и потребовали снять флаг. В ответ на жалобу полпредства МИД дал указание местным властям принять меры к охране консульства и не третировать его сотрудников.
Приведем оценки из другого материала полпредства: «Что же касается нас, то в населении уже вовсю гуляет версия о новой эре советско-германской дружбы, в результате которой СССР не только не станет вмешиваться в германо-польский конфликт, но на основе торгово-кредитного соглашения даст Германии столько сырья, что сырьевой и продовольственный кризисы будут совершенно изжиты».
Если говорить о практических шагах с германской стороны, то к их числу относилось удовлетворение советских претензий по поводу выполнения военных заказов на заводах «Шкода» (после захвата Чехословакии этот вопрос какое-то время находился в подвешенном состоянии). Было достигнуто соглашение о «перепрофилировании» советского полпредства в Праге в консульство.
Таким образом создавалась благожелательная атмосфера для улучшения двусторонних отношений. Было много приятных мелочей. Например, Карл Шнурре (тайный советника Аусамта, шеф восточноевропейской референтуры политико-экономического отдела) со ссылкой на Риббентропа уведомил Астахова о том, что Гитлер заинтересовался советскими фильмами, смотрит советскую кинохронику, обращая особенное внимание «на те кадры, где показаны руководящие политические деятели СССР».
Немцы нервничали из-за того, что Москва медлила с ответом на их призывы и с тревогой следили за ходом трехсторонних переговоров. Чтобы не допустить их успешного завершения, они не скупились на посулы. Шнурре обиженно говорил Астахову, что Германия дает возможность СССР сблизиться с ней, «но СССР на это не реагирует», а на замечание поверенного в делах, что «мы не уверены в серьезности изменения германской политики» отвечал, что «они готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии».
Москва намеренно не спешила открывать карты и подобно опытному игроку в покер повышала ставки, чтобы в конечном счете сорвать банк. Это, конечно, было связано и с не прекращавшимися колебаниями Сталина и Молотова: в чью пользу сделать выбор, англичан и французов или немцев. Ход трехсторонних переговоров держался в строгом секрете, в Берлине не должны были знать, что они пробуксовывают. Вероятно, именно поэтому даже главу миссии, Астахова, держали в неведении, и ему оставалось лишь жаловаться Молотову: «Прошу учесть, что я до сих пор не имею ни малейшего представления о сути наших переговоров с Англией и Францией, если не считать того, что вычитываю из англо-французской прессы, на которую полагаться опасно. Это ставит меня в исключительно трудное положение в разговорах с иностранными дипломатами, которые отлично подкованы и говоря с которыми постоянно рискуешь попасть впросак».
Наконец, 29 июля Астахов получил шифртелеграмму, в которой Молотов указывал, что улучшение не только экономических, но и политических отношений с Германией возможно, однако немцы должны точнее сформулировать свои предложения. «Конечно, при улучшении экономических отношений между СССР и Германией могут улучшиться и политические отношения. В этом смысле Шнурре вообще говоря прав. Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений. До недавнего времени немцы занимались тем, что только ругали СССР, не хотели никакого улучшения политических отношений с ним и отказывались от участия в каких-либо конференциях, где представлен СССР. Если теперь немцы искренно меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. У меня был недавно Шуленбург и тоже говорил о желательности улучшения отношений, но ничего конкретного или внятного не захотел предложить. Мы, конечно, приветствовали бы всякое улучшение политических отношений между двумя странами. Но дело зависит здесь целиком от немцев».
Посыл был ясен. Москву интересовало, какова будет цена за согласие пойти навстречу немцам. А пока советское руководство делало вид, что для него приоритетом остается торгово-кредитная проблематика. Из шифртелеграммы Молотова от 4 августа:
«В ответ на Ваш запрос в связи со Шнурре:
По первому пункту мы считаем желательным продолжение обмена мнениями об улучшении отношений, о чем было мною заявлено Шуленбургу третьего августа;
Что касается других пунктов, то многое будет зависеть от хода и исхода торгово-кредитных переговоров, ведущихся в Берлине».
Воодушевленный неподдельной заинтересованностью Молотова, Астахов оперативно прояснил «другие пункты» и доложил, что «немцы готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши[1] (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. Так прозвучали конкретные предложения о разделе Восточной Европы, что было позитивно воспринято наркомом. Он информировал Астахова, что «перечень объектов, указанных в Вашем письме от 8 августа, нас интересует», но переговоры по данным вопросам лучше вести в Москве. Содержание всех депеш Молотова согласовывалось со Сталиным и отражало общее мнение советского руководства.
Спустя несколько дней перспектива улучшения политических отношений приобрела более определенные очертания, и советская сторона пришла к выводу, что не следует смешивать вопросы политики, торговли и финансов. Политическое соглашение начало вырисовываться как самостоятельное, тем более что его предполагалось дополнить секретным протоколом. С торгово-кредитным соглашением такой протокол как-то не сочетался. Это четко обозначил Молотов. «Во введении к договору, имеющему чисто кредитно-торговый характер, не удобно говорить, что торгово-кредитный договор заключен в целях улучшения политических отношений. Это не логично и кроме того это означало бы неуместное и непонятное забегание вперед. О том, что мы действительно хотим улучшить политические отношения, уже заявлено германскому правительству. Если германское правительство расположено верить нам, то этого нашего заявления должно быть вполне достаточно на первое время. Предложение о секретном протоколе при подписании торгового соглашения считаем неподходящим».
Из сказанного очевидно, что идея секретного протокола возникла еще до визита Риббентропа в Москву и по всей видимости принадлежала германской стороне. Этому на первый взгляд противоречат факты, которые приводит в своих воспоминаниях переводчик и дипломат Владимир Павлов. В «Автобиографических заметках» он писал, что предложение о секретном протоколе, который разграничил бы сферы интересов двух государств в Восточной Европе, сделал Сталин в ходе встречи с германским министром, и для Риббентропа это стало полной неожиданностью. Он объявил, что не располагает необходимыми полномочиями и попросил отложить этот вопрос. Сталин на это ответил: “Мы ждать не можем”». Для советского вождя без протокола пакт терял смысл, он стремился добиться от Гитлера максимальных уступок. Расчет оказался верным, фюрер настолько нуждался в пакте, что готов был поступиться любыми территориями, полагая, что в будущем они вернутся к нему после разгрома Советского Союза. Поэтому, когда Риббентроп позвонил Гитлеру, глава рейха, не колеблясь, санкционировал этот шаг.
Едва ли Павлов фантазировал, и описанная им сцена имела место в действительности. Риббентроп не мог быть не в курсе тематики протокола, не раз поднимавшейся в дипломатической переписке, причем по инициативе германской стороны. Однако нельзя исключать, что они вместе с Гитлером все же не были окончательно уверены в целесообразности оформления протокола. Уж слишком большой куш доставался Сталину. Вдруг удалось бы ограничиться одним пактом о ненападении? Или свести все дело к устной договоренности? Однако советский вождь потребовал облечь ее в конкретную и письменную форму.
На Нюрнбергском процессе Риббентроп следующим образом подал этот эпизод: «Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана-Келлога, а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира…».
Сталин и Молотов рассуждали в их понимании вполне здраво. Секретный протокол должен был стать отдельным документом, имевшим первоочередную важность для советского правительства, а не германского. Немцы готовились воевать и новые территории оплачивали своей кровью. Русские же воспользовались случаем получить вознаграждение за свой дружественный нейтралитет. Поэтому было необходимо самым серьезным образом документально оформить переход к ним новых земель.
В целом ситуация складывалась удачно, и поверенный в делах в Берлине радовал наркома сообщениями о возраставшей с каждым днем уступчивости немцев. Гитлер готов был удовлетворить все территориальные запросы Сталина, лишь бы тот отказался от соглашения с англичанами и французами и пошел на заключение двусторонней договоренности, которая бы обезопасила Германию от советского военного вмешательства в ходе запланированного нападения на Польшу. В донесении Молотову от 12 августа 1939 года Астахов делился свои впечатлениями от очередной беседы со Шнурре:
«События развиваются быстро и сейчас немцам явно не хотелось бы задерживаться на промежуточных ступенях… а непосредственно приступить к разговорам на темы территориально-политического порядка, чтобы развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе. Кроме того, их явно тревожат наши переговоры с англо-французскими военными и они не щадят аргументов и посулов самого широкого порядка, чтобы эвентуальное военное соглашение предотвратить. Ради этого они готовы сейчас, по-моему, на такие декларации и жесты, какие полгода тому назад могли казаться совершенно исключенными. Отказ от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши (не говоря уже об Украине) – это в данный момент (подчеркивание Астахова – авт.) минимум, на который немцы пошли бы без долгих разговоров лишь бы получить от нас обещание невмешательства в конфликт с Польшей».
Если раньше Берлин резервировал для себя Литву, то теперь это ограничение снималось. 17 августа Астахов написал: «Положение сейчас таково, что немцы по моему впечатлению согласились бы в отношении прибалтов на любые даже односторонние обязательства, не требуя таковых от нас».
И до и сразу после подписания пакта фюрер и вся нацистская верхушка уверяли советское руководство в том, что советско-германская «сцепка» всерьез и надолго. Когда в последние дни августа англичане попытались договориться с немцами и решить польский вопрос мирным путем (в частности, активной челночной дипломатией занялся с этой целью британский посол в Берлине Невил Гендерсон), Риббентроп тут же сообщил об этой попытке в советское полпредство, чтобы в Москве не подумали, будто Берлин тайно сговаривается с британцами. Он подчеркнул, что в переговорах с англичанами немцы выдвинули обязательное условие: «Договор между СССР и Германией безусловно не подлежит пересмотру, остается в силе и является поворотом в политике Гитлера на долгие годы. СССР и Германия никогда и ни в коем случае не будут применять друг против друга оружия».
«Риббентроп также просил «передать Совпра, − докладывал уже после отъезда Астахова из Берлина новый поверенный в делах, первый секретарь Николай Иванов, − что изменение политики Гитлера по отношению к СССР абсолютно радикально и неизменно. Германия не будет участвовать ни в одной международной конференции без участия СССР. В вопросе о Востоке все свои решения она будет выносить вместе с СССР».
Германия готовилась напасть на Польшу, от советских дипломатов немецкая сторона этого уже не скрывала. Полпредство докладывало, что «немцы хотят все сделать скорее. Шнурре говорил о «невыносимых провокациях поляков и близости развязки». 29 августа Пауль Шмидт, руководитель секретариата Риббентропа и личный переводчик Гитлера, сообщил представителю полпредства, что «мобилизация в Германии на полном ходу и польский вопрос на днях любой ценой, но будет разрешен».
Когда наконец определились основные положения советско-германской договоренности, Сталин и Молотов перестали нуждаться в услугах Георгия Астахова. Он выполнил то, что от него требовалось, и теперь должен был разделить судьбу своих товарищей по «старой нкидовской гвардии». Молотов обманул своего подчиненного, вызвав в Москву якобы для участия в подготовке к переговорам с Риббентропом. «Ввиду неясности некоторых вопросов с немцами и необходимости в связи с этим получить более конкретные материалы, прошу немедля выехать в Москву на один день».
Астахов прибыл в столицу утром 23 августа, то есть в день подписания пакта. Было бы вполне логично и естественно включить его в советскую делегацию, пригласить на церемонию, ведь он столько сделал, чтобы это событие состоялось. Вероятно, Астахов ощущал воодушевление, чувствовал себя победителем и предвкушал, как его работа получит успешное и эффектное завершение. Казалось, теперь он будет еще больше востребован, нежели прежде. Однако вышло иначе. Нарком его даже не принял. На подписание пакта не позвал. Перевел в резерв и отправил в длительный отпуск, а 1 декабря 1939 года уволил. Астахов устроился в Музей народов СССР, где возглавил сектор Кавказа.
Его уход из НКИД стал реальной потерей для советской дипломатии. Практически не оставалось опытных аналитиков, способных просчитать возможное развитие ситуации с учетом замыслов Берлина. Астахов ясно понимал, что договоренность с СССР нужна гитлеровцам только для того, чтобы «нейтрализовать нас в случае своей войны с Польшей» и речь вовсе не идет о возрождении советско-германской дружбы. Однако ни Сталину, ни Молотову, ослепленным своим внешнеполитическим успехом («натянули нос» англичанам и французам) и в какой-то момент поверившим в «дружбу» с нацистами, опытные аналитики были ни к чему.
В музее Астахов трудился недолго, до февраля 1940 года. Затем его арестовали как «польского шпиона» (шпионаж в пользу Германии временно вышел из моды, с Германией тогда дружили), допрашивали с применением пыток и отправили в ГУЛАГ. 14 февраля 1942 года он умер в Усть-Вымлаге (Коми АССР).
[1] Очевидно, имелись в виду территории Западной Украины и Белоруссии, отошедшие к Польше по Рижскому мирному договору 1921 г.
