Коридор вел глубже. Мы шли молча, слышно было только собственное дыхание и хруст гравия под ногами. Иногда казалось, что из темноты доносятся тихие всхлипы или шепоты, но стоило остановиться, и все стихало. В конце туннеля мы наткнулись на железную дверь. Она была не заперта, просто прикрыта. Я толкнул ее плечом. Из-за двери повалил холодный воздух, от которого тут же свело пальцы.
За ней находилось помещение, совершенно не похожее на все, что мы видели раньше. Комната была заставлена аппаратурой. Старые советские приборы, лампы, панели с рычагами и шкалами. На стенах висели фотографии жителей. Мужчины, женщины, дети. Ну, у всех лица были затерты, словно их соскоблили ножом или выжгли кислотой. Только силуэты, только пустые белесые пятна вместо глаз, ртов, щек.
— Зачем стирать лица? – спросил Сашка дрожащим голосом. — Это ведь не просто так.
Я подошел ближе. На одной из фотографий была группа детей, стоящих перед этой самой школой. В центре взрослый человек в темном пальто, и его лицо тоже было стерто, но вокруг головы оставались красноватые разводы, как следы ржавчины или крови.
Громов рылся в ящиках, перебирал бумаги, но все было в беспорядке. Схемы, непонятные записи, инструкции, написанные вперемешку на русском и том самом неизвестном языке из дневника. Кравченко нашел кассету, попытался вставить магнитофон, но тот только зажужжал и выплюнул ленту.
— Здесь что-то испытывали, — пробормотал Власов, наконец оправившись настолько, чтобы говорить. — Или кого-то.
— Ты видел эти символы раньше? – спросил я, показывая на стену.
— Нет, – он покачал головой. — Это не похоже ни на одну из известных мне письменностей. Но здесь есть что-то знакомое. Вот эти круги, спирали. Это может быть связано с ритуалами изгнания или, наоборот, призыва.
В этот момент послышался глухой стук, как будто кто-то сверху хлопнул дверью. Мы вздрогнули, переглянулись. Сашка метнулся к выходу, но Громов резко схватил его за плечо.
— Не вздумай уходить один! Ты что, не понял? Здесь за каждым углом что-то ждет!
— Отпусти!
Сашка попытался вырваться.
— Мне надо просто воздухом подышать!
— Всем надо!
Громов зло посмотрел на нас.
— Но никто никуда не идет без команды!
В воздухе повисла напряженность. Я чувствовал, как она нарастает с каждой минутой. Все стали раздраженными, вспыльчивыми. Казалось, что даже друг на друга мы теперь смотрим с опаской. Сашка злился, Кравченко дрожал, Громов становился все агрессивнее, даже Власов, обычно уравновешенный, теперь говорил резко.
— Так и сойти с ума недолго, – тихо пробормотал я.
Мы продолжили осмотр помещения. На столе лежала папка, испачканная кровью. Я открыл ее. Внутри еще фотографии. Только теперь лица были вырезаны ножницами, а на обороте – те же символы, что и на стенах подземелья. На дно из фотографий кто-то написал: «Они внутри нас». В углу стоял стол, на котором аккуратно были разложены маленькие куколки из ткани и волос. Некоторые были проткнуты булавками, другие связаны вместе. Я невольно отшатнулся.
— Это уже не наука, — прошептал Кравченко. — Это что-то другое.
Вдруг в коридоре послышались шаги. Мы замерли. Тишина стала такой плотной, что я слышал собственный пульс. Дверь медленно начала открываться, за ней только тьма.
— Кто здесь? — спросил Громов, уже срываясь на крик.
Ответа не было. Только тихий, едва различимый голос, то есть будто сразу из нескольких глоток.
— Вы... Уже здесь.
Сашка бросился к двери, но я удержал его.
— Стой! – прошептал я. — Это не живой человек.
В этот момент лампы на панели мигнули, загудели и в комнате запахло горелой изоляцией. Аппаратура заработала сама по себе. Стрелки запрыгали, лампочки замигали. Из динамика раздался тот самый низкий искаженный голос, который мы уже слышали по рации.
— Не смотрите... Не вспоминайте, не называйте имен.
Кравченко зажал уши, Сашка в панике бросился к лестнице. Громов схватил его за шкирку, чуть не ударил, но я встал между ними.
— Хватит! – выкрикнул я. — Нам всем страшно. Мы либо выберемся вместе, либо сойдем с ума поодиночке.
Тишина вернулась, только аппаратура продолжала потрескивать. Я чувствовал, как в груди нарастает тревога и не мог понять, что сильнее – страх или злость на товарищей, на себя, на это место.
— Нужно уходить, – сказал Власов наконец. — Здесь… здесь нельзя оставаться.
Мы поспешно вышли из комнаты, поднялись наверх. Свет на улице был ослепительно белым. После подземелья он казался искусственным, ненастоящим. Мы стояли у школы, каждый на расстоянии друг от друга, как будто боялись заразиться чужой паникой. В тот день мы почти не разговаривали. Любое слово воспринималось как угроза. Сашка подозрительно косился на Громова, Кравченко держался ближе ко мне, Власов избегал встречаться взглядом. Громов все чаще сжимал кулаки, его лицо стало жестким, губы тонкими. Я записал в дневнике: паранойя растет. Мы чужие друг другу. В подземелье что-то осталось, и оно теперь с нами.
Когда стемнело, я снова услышал шаги за домом. На этот раз никто не захотел проверять. Мы просто сидели в полумраке, каждый в собственной тревоге, слушая, как за тонкими стенами поселения нарастает нечто чужое, ждущее своего часа. И я знал. Самое главное мы еще не узнали.
Время перестало подчиняться привычному ходу. Сколько мы уже были здесь? День, два, неделю. Я не мог вспомнить, когда в последний раз видел солнце или слышал живой голос, неискаженный эхо или тишиной. Мы почти не разговаривали. Каждый из нас жил в своей тревоге, и эта тревога становилась только гуще. Школа стояла в центре поселения, и чем дольше мы находились здесь, тем сильнее казалось бы, что все тропинки, взгляды, даже сами тени тянутся именно к ней. После находки подземного хода внутри стало совсем тяжело находиться, но теперь нам не оставалось другого выбора. Мы старались держаться вместе, но каждый шаг в сторону школы давался с усилием, как будто само место отталкивало нас, предупреждало. Сашка был первым, кто заметил перемены.
Однажды утром, когда мы еще только собирались завтракать, он вдруг вскочил с места, едва не опрокинув жестяную кружку. В руке у него была рация, он крутил ручку настроек, напряженно прислушиваясь.
— Сигнал! — выдохнул он. — Теперь он здесь, прямо под боком!
— Что значит «здесь»?
Громов был раздражен, не выспавшийся и злой.
— Я ловлю его ни снаружи, ни из леса, — Сашка тряс рацию. — А из школы? Вчера сигнал был слабым, а теперь он такой, как будто источник совсем рядом.
В этот момент динамик снова зашипел, и в помехах различались слова. Хриплые, чужие, словно кто-то говорил сквозь воду.
— Здесь, внутри, не уходи.
У меня по спине побежали мурашки. Я не сразу понял, что именно пугает сильнее. Сам голос или то, что Сашка, судя по всему, не удивлен.
— Это уже не первый раз, — сказал он, не глядя на нас. — Только раньше я думал, что мне кажется.
Власов, все еще бледный после недавнего приступа, посмотрел на меня.
— Мы должны выяснить, что это. Пока еще не поздно.
С этим никто не спорил.
Мы собрались у выхода, проверили снаряжение, фонари, и каждый взял с собой что-то тяжелое. Лом, дубинку, кусок арматуры. В воздухе стоял металлический привкус опасности. В школе было прохладно и сыро. Доски на полу казались мягкими, как губка. Мы двинулись к люку, но в этот раз никто не спешил спускаться первым. Громов махнул рукой, и мы пошли по лестнице вглубь. Туда, где стены были исписаны символами и царапинами. В подземелье запах крови и гнили стал сильнее. Влажный воздух давил на грудь, а фонари выхватывали из темноты детали. Отпечатки ладоней, застывшие капли, странные пятна, похожие на засохшие слезы.
— Давайте быстрее, – прошептал Кравченко.
Его голос дрожал. В этот момент послышался треск, как будто кто-то бежал по коридору. Все замерли. Я сжал лом, чувствуя, как сердце колотится в горле.
— Кравченко, стой! – крикнул Громов, но было поздно.
Кравченко метнулся вперед, исчез за поворотом. Мы бросились за ним. В коридоре пахло сыростью и чем-то кислым, фонари плясали на стенах. За очередным поворотом мы увидели только его ботинок, валявшийся на полу, и клочок ткани от куртки.
— Где он? – выдохнул Сашка.
Не мог уйти далеко. Громов лез вперед, но за поворотом коридор был пуст. На стене свежие царапины. Глубокие. Будто кто-то рвал камень голыми руками. В воздухе повисло ощущение чужого присутствия, как будто за спиной кто-то стоял и смотрел.
— Назад! — приказал Громов. — Сейчас же!
Мы едва не бежали наверх. Выйдя на улицу, я оглянулся. Мне показалось, что в окнах школы мелькнула тень, похожая на фигуру Кравченко, но стоило моргнуть, и ее не стало.
С этого дня все пошло совсем наперекосяк. Мы начали закрываться в доме, ставили на ночь мебель к дверям, каждый час пересчитывали друг друга. По ночам поселение словно оживало. За стенами слышались шаги, кто-то царапал стекло, а однажды ночью кто-то с силой дергал дверь, будто пытаясь выломать замок.
— Кто это? – шептал Сашка, прижимаясь к стене. — Может, Климов? Или Кравченко?
Громов зажимал пистолет.
— Это не они, — вмешался Власов. — Если бы они могли вернуться, они бы уже вернулись.
Иногда казалось, что шаги слышны сразу с двух сторон, будто кто-то ходит по кругу вокруг дома. Мы сидели в темноте, не зажигая лампы, и ждали, когда наступит утро. Но и днем стало хуже. Каждый из нас стал подозрительным, замкнутым, агрессивным. Любая мелочь могла вызвать вспышку злости. Не так посмотрел, не тем тоном заговорил, не тем жестом показал. Я поймал себя на том, что начинаю считать патроны в пистолете Громова. Не потому, что собирался что-то сделать, а потому что подсознательно искал выход.
Однажды утром я нашел у себя под подушкой листок бумаги. Бумага была из моего блокнота. На ней крупно моим почерком было написано:
«Ты следующий. Они ждут тебя ночью».
Рука у меня дрогнула. Я знал, что не писал этого. Я прекрасно помню каждую запись. И такую угрозу я бы не забыл. Я показал записку Громову. Он посмотрел с подозрением.
— Сам написал?
— Нет, — я сжал кулаки. — Это не мой текст, хоть и почерк мой. Значит, ты бродишь по ночам и не помнишь? Или кто-то из нас издевается?
В голосе его была угроза. Сашка смотрел на меня из-под лобья, Власов сделал шаг назад.
— Это не шутка, — сказал я. — Кто-то играет с нами.
— Или мы сходим с ума, – пробормотал Власов.
В этот день Сашка снова поймал сигнал. Теперь он был особенно сильным, искаженный голос звучал так, будто кто-то говорил прямо из-под пола под нашими ногами.
— Не открывай. Не открывай. Мы ждем...
В какой-то момент я не выдержал и выбежал на улицу. Воздух был спертым, небо слишком низким, все звуки будто приглушенными. Я обошел дом, на стене выцарапанной ногтями стояло: «Здесь не место для живых». Я не помнил, чтобы кто-то из нас выходил ночью. Вечером Сашка разбудил меня. Он сидел у окна, глаза красные, в руках рация.
— Слушай, — прошептал он, — сигнал меняется. Там теперь не только голоса, а... Что-то еще. Музыка, будто детская песенка, только слова не разобрать.
Он включил рацию, и я услышал. Сквозь шипение пробивалась мелодия, действительно похожая на колыбельную, но слова были на том самом неизвестном языке, от которых становилось морозно на душе. Иногда к песне примешивались стоны и плачь.
— Я не могу это выключить, – Сашка всхлипывал. — Я пытался. Рация не реагирует.
В тот же вечер снова исчез человек. Мы сидели за столом, молча ели, когда Власов вдруг встал.
— Мне нужно выйти, — сказал он, не глядя ни на кого.
— Куда? – спросил Громов.
— Я... я слышу зов! – прошептал он. — Мне надо проверить кое-что.
— Сядь!
Громов встал, перегородив проход.
— Ты мне не отец!
Власов толкнул его плечом. Дверь хлопнула, и мы остались втроем.
— За ним! — выкрикнул я.
Но когда мы выбежали, Власова нигде не было видно. Сашка и Громов бросились к школе, я обежал дома, но поселение было пустым. Я осветил фонарем вход в подвал. Дверь была распахнута. Внутри слышались отголоски шагов, но стоило сделать шаг, все стихло. Он ушел. Громов тяжело дышал. Теперь нас трое. Я не стал спорить. Сил не осталось. В ту ночь мы не спали вовсе. За стенами снова бродили шаги, кто-то пробовал открыть дверь, в окно кто-то постучал. Сашка лежал на полу, дрожал, закрывшись курткой с головой. Громов ходил туда-сюда, ругаясь себе под нос. Я сидел с пистолетом в руках, каждый раз вздрагивая, когда слышал очередной шорох.
На рассвете я снова нашел записку. На этот раз она была вложена в мой блокнот. Написана тем же почерком. «Ты уже сделал свой выбор. Скоро». Я не стал никому показывать, просто сжал ее в кулаке. Я начинал бояться самого себя. В голове крутились обрывки воспоминаний. Я видел, как иду по коридору школы, как царапаю символы на стенах, как что-то пишу, но каждый раз, когда пытался вспомнить детали, картинка рассыпалась, как пепел. Громов стал совсем подозрительным. Он не выпускал пистолет из рук даже во сне. Каждое движение Сашки вызывало у него вспышку злости.
— Если еще кто-нибудь исчезнет, — шептал он, — я вас обоих пристрелю. Лучше так, чем сойти с ума.
Мы уже почти не ели, не говорили. Каждый из нас ждал. Чего? Смерти, спасения, конца? Я не знал. Только одно было ясно. Ночь приближалась, а вместе с ней что-то еще, что не отпускало нас из этого места. Когда стемнело, шаги за стенами стали громче. Кто-то долго водил рукой по двери, царапал дерево, потом в замке что-то щелкнуло, будто вставили ключ. Я затаил дыхание, поднял пистолет. Сашка тихо всхлипывал рядом, Громов сидел, уставившись в темный угол. Мы ждали и знали, что скоро наступит момент, когда кто-то из нас не выдержит и откроет дверь.
Утро началось, как всегда, с тревоги. Я не помнил, спал ли хоть час. Шаги за стенами сливались с моим сердцебиением, и даже в слабом рассветном свете казалось, что в комнату вот-вот ворвется что-то чужое, беспощадное. В доме осталось трое. Я, Громов и Сашка. Остальные исчезли, растворились в тумане, в подвале, в этом месте, где даже время подчинялось не нам. Громов был на грани. Он уже не разговаривал, только угрюмо смотрел на нас, не выпуская пистолет из руки. Сашка трясся, будто простуженный, и почти не отрывался от рации, хотя та больше не ловила ничего, кроме чужого дыхания и скрежета. Когда солнце окончательно поднялось, мы собрались в гостиной. Я первым нарушил молчание.
— Так дальше нельзя, — сказал я. — Если мы останемся здесь, нас просто выловят по одному.
— Ты предлагаешь идти туда?
Громов кивнул в сторону школы, глаза его были воспаленными.
— В эти проклятые туннели...
— Другого выхода нет, — ответил я. — Они исчезли там. Если есть хоть малейший шанс...
Сашка кивнул, хотя по лицу его было видно, он не верит ни в какой шанс.
— Но сидеть и ждать смерти или чего похуже, хуже некуда.
Мы быстро собрали все необходимое. Фонари, лом, куски арматуры, немного патронов. Громов настоял взять амулет, найденный в колодце. Завернул его в платок, сунул в карман. Перед выходом мы молча переглянулись. Я думал, что нас трое, но на самом деле каждый был уже сам по себе. Школа встретила нас привычной сыростью. Люк в спортзале был открыт, словно нас ждали. Спускаться вниз было страшнее, чем когда-либо. Сашка шагал последним, и я слышал, как он шепчет себе под нос молитвы. Под землей пахло сырой землей, кровью и чем-то еще, смесью железа и гари.
Коридоры были уже знакомыми, но сейчас казались бесконечными, стены будто сдвинулись ближе. Я шел первым. За мной Громов. Сашка замыкал цепочку. Мы двигались медленно. Фонари выхватывали на стенах старые символы, следы ногтей, пятна, которые не хотелось разглядывать. Через несколько минут путь разветвился. Я вспомнил, что одна из дверей раньше была закрыта, теперь же она приоткрыта. За ней черный провал.
— Нам туда, — сказал Громов.
Голос его был сдавленным. Внутри было холодно. Коридор вел вниз. Ступени были скользкими. Кое-где на стенах виднелись свежие царапины, а кое-где пятна, похожие на кровь. Я шел осторожно, стараясь не шуметь. За очередным поворотом свет фонаря выхватил чью-то фигуру.
— Стой! — выкрикнул я.
Фигура стояла к нам спиной, одета в форму. Мгновение я подумал, что это Климов или Кравченко. Но стоило сделать шаг вперед, как человек медленно обернулся. Лица у него не было. Только гладкая, бледная кожа без глаз, рта, носа. Вместо черт – пустота, как смазанный снимок. Я отшатнулся. Громов выстрелил. Глухой хлопок. Эхо ушло вглубь подземелья. Фигура не упала, только медленно попятилась в тень, растворяясь в темноте.
— Бежать нельзя, — прошептал Сашка. — А не повсюду...
Я обернулся. Из боковых коридоров начали выползать еще такие же. Высокие, худые, в рваной одежде, с пустыми лицами. Они двигались молча, плавно, будто плыли. Кто-то схватил меня за плечо, я едва не выронил лом. Крик застрял в горле. Громов бросился вперед, размахивая пистолетом. Сашка отступал. Споткнулся. Упал. Кто-то навис над ним. Я бросился на помощь, ударил по существу ломом. Оно издало странный низкий звук, похожий на шепот сразу многих голосов, и поползло в тень.
В какой-то момент я потерял Громова из виду. Он исчез в одном из боковых проходов, стреляя по существам. Сашка визжал. Его тащили за ногу в коридор. Я бросился за ним, бил ломом по рукам, но они были холодные, как мертвая рыба. Сашка вырвался, но тут же одна из фигур навалилась на него сверху. Я услышал хруст. То ли лом, то ли кости. Сашка больше не кричал. Я не помню, как выбрался из этого месива. Все было в крови, фонарь выпал из руки, вокруг мелькали лица. Вернее, их отсутствие. Я слышал выстрелы. Потом резкий вскрик Громова. Я позвал его, но в ответ только шепот.
— Здесь не место для живых!
Меня схватили за руку, поволокли по полу. Я вырвался, ударил ломом. Ощутил, как что-то хрустнуло под рукой. В этот момент кто-то вцепился мне в плечо. Острая боль пронзила тело, я едва не потерял сознание. Как-то удалось отбиться, и я пополз по коридору, опираясь на одну руку, в ушах стоял звон. Вдруг коридор расширился. Я оказался в большом зале, потолок уходил в темноту. В центре стоял алтарь из черного камня, исписанный теми же символами, что и в дневнике, и на стенах поселения. Вокруг круг из свечей, некоторые еще тлели, источая едкий запах.
На алтаре лежал человек. Может быть, Климов, может быть, кто-то из жителей. Лицо было закрыто тряпкой, но по складкам формы я узнал Кравченко. Позади алтаря возвышался странный механизм. Что-то среднее между лабораторным прибором и древним жертвенным устройством. Металлические дуги, провода, катушки, стеклянные банки с мутной жидкостью. Все это соединялось с алтарем тонкими трубками, по которым то ли текла кровь, то ли что-то другое. Некоторые части механизма были обмотаны тряпками с рунами. На одной из пластин торчал ключ, похожий на тот, что я видел в дневнике.
Я с трудом поднялся на ноги. Раненое плечо горело, кровь стекала по руке. Я сделал шаг вперед, пол был скользким, под ногами хлюпала жидкость. Вдруг из темноты вышла еще одна фигура. Высокая, в длинном плаще, а лицо закрыто капюшоном.
— Ты пришел! – раздался голос, знакомый и чужой одновременно. — Теперь все начнется!
Я поднял пистолет, но рука дрожала. Фигура сделала шаг ко мне, и я увидел. Под капюшоном. То же самое, отсутствие лица. Только глубже, будто в этой пустоте пряталась сама тьма.
— Отдай! – прошептал голос. — Отдай! Отдай то, что ты принес!
Я нащупал в кармане амулет. В этот момент алтарь за моей спиной затрещал, по механизму побежали искры, воздух наполнился запахом озона и крови. Фигуры с пустыми лицами начали собираться в зале, окружая меня со всех сторон. Я понимал, выхода больше нет, но что-то внутри толкнуло меня вперед. К алтарю, к этому чужому механизму, к разгадке, за которой мы пришли сюда. Я сжал амулет в руке, чувствуя, как его ледяная поверхность начинает нагреваться. Позади раздался шепот, и я обернулся. Существа стояли вплотную, руки тянулись ко мне. Но они не нападали, будто ждали, что я сделаю. Я сделал шаг к алтарю, и в этот момент механизм заискрил еще сильнее. Лампы на потолке замигали, по стенам побежали тени. Все вокруг закружилось, и я понял, самое страшное еще впереди.
Я стоял в кругу теней, сжимая в окровавленные руки амулет. Воздух вокруг вибрировал, стены зала будто дышали вместе с собравшимися существами. Они не приближались, но и не отходили. Их безликие лица повернуты ко мне, словно они ждали приказа или жертвы. Механизм на алтаре гудел, искрился, в сплетении трубок и проводов что-то шевелилось, будто там текла чужая неведомая жизнь. Я чувствовал, как сила амулета пульсирует в ладони. Металл разогрелся, кожа горела, но я не выпускал его. Знал, что именно этот кусок мертвого железа что-то меняет.
Я вспомнил записку. «Ты уже сделал свой выбор. Скоро». Все внутри подсказывало. Выбора теперь нет. Есть только инстинкт. Выученный страх. Последняя попытка вырваться, даже если для этого придется разрушить все вокруг. Я сделал шаг вперед. К алтарю. Фигуры расступились, пропуская меня. Я протянул руку, вставил амулет в отверстие на панели механизма. Все вокруг затрещало, лампы взорвались, тени на стенах зашевелились. Механизм завыл. Не как машина, а как раненое животное. В этот момент пол ушел из-под ног, раздался глухой удар. Что-то тяжелое сдвинулось в глубине тоннеля.
Я не знал, что именно делаю, но тело двигалось само. Я вцепился в рычаг и резко дернул на себя. Сразу же потолок застонал, сыпанула пыль, по стенам побежали трещины. Существо в плаще бросилось ко мне, пытаясь вырвать амулет, но я уже не мог остановиться. Все вокруг трещало, рушилось, из темноты раздались крики. Не человеческие, а чужие, наполненные злостью и отчаянием. Я упал, ударился плечом о край алтаря.
Острая боль пронзила все тело. В ушах стоял звон. Надо мной закружились тени, кто-то схватил меня за ноги, но я изо всех сил оттолкнулся, пополз к выходу. Камни сыпались с потолка, из трещин хлестала черная жижа, пахнущая железом и гарью. Я полз, не разбирая дороги, кровь заливала глаза. Где-то позади рушились своды. Стены с глухим грохотом уходили вниз. Я слышал, как существа вопят, пытаются выбраться, кто-то хватал меня за ботинок, но я бил ломом, отбиваясь вслепую.
Путь наверх казался бесконечным. Я не помнил, сколько времени прошло, пока я, задыхаясь, не добрался до лестницы, ведущей к люку под школой. Фонарь давно погас, оставалось только чувство пространства. Чутьё зверя, который бежит от охотника. Я выскочил наверх, захлопнул за собой люк, навалился на него всем весом. В спортзале было тихо. Только слабое эхо подземного обрушения докатилось до меня, будто гром далёкой грозы.
Я встал, шатаясь. Осмотрелся. Всё казалось прежним. Тот же пол, разбитые окна, обрывки бумаги на доске. Но что-то сразу показалось не так. Я вышел на улицу. Солнце било в глаза, небо было чистым и светлым, ни следа тумана. Поселение стояло, но каким-то странным, чужим. Дома казались новыми, свежевыкрашенными, за окнами висели чистые занавески, во дворах стояли ведра, сушились полотенца.
Я услышал лай собаки, давно забытый, почти родной звук. Я пошел по улице. Все выглядело так, будто здесь только что жили люди, только что ушли по делам. В воздухе пахло дымом, столбом и хлебом. Но никто не выходил мне навстречу. Ни единой души. Я заглянул в окно первого дома. На столе стоял чайник, кружки, ломти хлеба, но все было нетронуто. Часы на стене показывали все те же пол первого, но стрелки дрожали, будто кто-то только что их завел. Я двинулся дальше. Везде царил порядок. Порядок, чистота, будто кто-то только что прошел с веником и тряпкой. Даже школа была целой, стекла сияли, на крыльце лежал мяч. Но все было мертво, как на музейной экспозиции. Ни птиц, ни голосов, ни ветра.
Я вернулся к нашему дому, там, где мы ночевали с Громовым и Сашкой. Внутри все было на своих местах, только мои вещи лежали на кровати аккуратно сложенными, а на столе лежал дневник. Я открыл его. На последней странице крупными буквами было написано... «Ты все равно вернулся». Я не помнил, чтобы писал это. Стало холодно. Вышел во двор, посмотрел на солнце. Оно было слишком ярким, слишком неподвижное, как картонная декорация. Где-то далеко хлопнула дверь, но когда я обернулся, никто не вышел. Я понял. Я выбрался из подземелья, но не вернулся домой. Все вокруг казалось настоящим, но что-то неуловимо изменилось. Время, свет, сам воздух.
Я прошел по поселению еще раз. Все так же идеально, все на своих местах. Но каждый дом был пустым, как скорлупа. Я остановился на площади, сел на край колодца. Поселение смотрело на меня пустыми окнами, тишина была плотной, как вата. Я вдруг понял, что не знаю. Кто я теперь, где я и когда. Все, что я пережил, казалось сном, а этот новый мир... настоящим. Я поднял голову. На другом конце улицы стояла фигура. Силуэт был знакомым, но лиц разглядеть я не мог. Она помахала мне рукой и исчезла за углом. Я сжал в ладони амулет. Он был холодным, как лед. Я не знал, что делать дальше. Но был уверен, эта история не закончилась.
Я долго сидел у колодца, не решаясь пошевелиться. Казалось, что само время застыло вокруг. Ни облака на небе, ни звука, ни шороха травы. Я пытался убедить себя, что это просто усталость, последствия травмы, галлюцинации после пережитого. Но чем дольше я оставался в этом слишком правильном, слишком свежем поселении... тем яснее понимал, отсюда надо уходить. Оставаться было нельзя, иначе я рисковал раствориться в этой тишине, стать еще одной частью чужого спектакля.
Я взял рюкзак, бросил в него дневник и амулет, на прощание огляделся. Все выглядело так, будто я был здесь всегда, даже собственные следы, которые я оставил утром, уже исчезли. Я пошел к окраине поселения, к той самой тропе, что когда-то привела нас в этот ад. Каждый шаг давался с трудом, и все время казалось, что за спиной кто-то идет следом, но каждый раз, когда я оборачивался, видел лишь пустые улицы и слишком светлое небо. Тропа вела через лес. Деревья стояли ровными рядами, их ветви не шевелились, как будто были нарисованы. Я шел быстро, почти бегом, не оглядываясь. Было ощущение, что если замедлюсь, не выберусь отсюда никогда.
Я вышел на знакомую поляну, где по плану должна была быть точка эвакуации. Здесь в прошлой жизни стоял вертолет, ждали молчаливые люди. Сейчас только трава, немного примятая и валявшийся в стороне ржавый ящик. Я опустился на колени рядом, открыл крышку. Внутри старая рация, облупленная и покрытая пятнами ржавчины, и мой дневник. Я узнал его сразу. Темная обложка, уголок оторван, на последней странице пятно от чернил. Я не помнил, чтобы оставлял здесь этот дневник. Достал его, пролистал страницы. Записи были мне знакомы, но даты... Я остановился, не веря глазам. Почти все страницы были датированы десятилетиям ранее. Мой почерк, мои мысли. Только год не тот. Я попытался вспомнить, сколько времени прошло с момента отправки на задание, но память давала сбои, словно кто-то вырезал целые куски. Я включил рацию. Долгое время только тишина и треск эфира. Потом в динамике раздался знакомый, болезненно-чужой голос.
— Прием? Кто-нибудь? Слышит? Здесь?
Все повторяется, а я едва не выронил рацию. Голос был мой, уставший, отчаявшийся, только с тем оттенком безысходности, который я слышал у себя самого вчера, неделю, год назад. Потом пошел шум, и в нем начали проступать другие голоса. Детские, женские, мужские. Все они что-то шептали и иногда выкрикивали одни и те же фразы.
— Не возвращайся! Круг не замкнулся. Ты уже был здесь.
Я захлопнул дневник, прижал к груди. Хотелось выбросить его, но не мог. Будто он был единственной связью с реальностью. В лесу за спиной послышался хруст ветки. Я резко обернулся. Между деревьями мелькнул силуэт. Он был похож на меня. Такая же походка, та же форма, только лицо... Лица я не разглядел. Оно было размыто, как на тех старых фотографиях из поселения. Я отступил назад, сжал рацию. Из нее снова донесся шепот. Теперь уже громче, почти различимо.
— Иди, иди. Все только начинается.
Я понимал, что круг не замкнулся. Все, что я пережил, было не концом, а началом чего-то большего, чужого, враждебного. Я вспомнил слова из дневника, строки, которые, казалось, писал не я. «Если читаешь это, не ищи выхода. Здесь нет дороги назад». Я сделал шаг к лесу, но каждый шаг отзывался эхом голосов в голове. Все внутри сжималось от осознания. Здесь, в этих местах, время и память были лишь инструментом для чего-то, что не нуждалось в нашем понимании. Я не знал, выберусь ли я отсюда и был ли когда-то снаружи. Я только шел вперед, слушая, как за спиной все ближе звучат чужие, а может и мои собственные голоса.