Семья Громовых жила на окраине небольшого промышленного городка, в доме с покосившимся забором. Старшей дочери Наташе не исполнилось ещё и пяти лет, когда она вдруг осознала себя не ребёнком, а прислугой, нянькой, кухаркой и уборщицей в одном лице. Потому что ее мать, вечно уставшая и злая Фаина, рожала одного за другим, а отец Степан, мужик кряжистый, с тяжёлыми кулаками и привычкой решать все вопросы громким матом и ремнём, считал, что раз Наташка появилась на свет первой, значит, и тянуть ей лямку до самого совершеннолетия.
— Наташка, а ну вставай, мелкие проснулись! — орала Фаина из спальни ещё затемно, когда за окнами только начинало сереть.
И семилетняя девочка, спросонья путая рукава, натягивала на себя выцветшее платье, потому что младший брат Колька уже орал в своей кроватке, требуя внимания. А сёстры-погодки Варька и Люська просыпались от этого крика.
— Мам, я ещё спать хочу, — робко начинала Наташа, но тут же получала шлепок по затылку такой силы, что искры из глаз сыпались.
— Спать она хочет! А кто детей кормить будет? Я устала, отец поле ночной смены, а ты мне тут про сон? Быстро кашу сварила, и девчонок в сад собрала!
И Наташа, покорно опустив голову, ставила молоко на огонь, потому что кашу варить надо было с утра, чтобы всех накормить до того, как папа проснётся и начнёт проверять, всё ли сделано.
В детский сад она водила сестёр сама. И воспитательницы, привыкшие к этой картине, только вздыхали и качали головами. Но никто не вмешивался, потому что в их районе такая жизнь была скорее нормой, чем исключением. Старшие дети растили младших, пока родители горбатились.
— Глядите, поповытиральщица идёт! — кричали сверстницы, когда Наташа, ведя за сестер, проходила мимо них. — Наташка-подтирашка, у неё вся юбка в какашках!
— Сами вы такие! — выкрикивала девочка в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.
Но плакать при чужих было нельзя, потому что потом эти слёзы обернутся новой волной насмешек и обидных прозвищ.
Она прибегала домой и кричала в голос, что больше ни за что, никогда и ни за какие коврижки не будет сидеть с младшими, что пусть мать сама разбирается.
— Мамка, я не буду больше с ними! Меня Ленка Звягинцева в кино звала, а я опять с подгузниками! — рыдала она, но договорить не успевала, потому что из спальни выходил отец с ремнём в руке. Старый армейский ремень с медной пряжкой, который всегда висел на гвозде у двери, прямо на виду, чтобы никто не забывал о его существовании.
— Это что за бунт? — рявкал мужчина, и голос его гремел так, что стёкла в окнах дребезжали. — Ты, Наташка, старшая, значит, ты и отвечаешь. Не досмотришь, Колька коленку разобьёт, Варька с Люськой передерутся — я тебя ремнём научу уму-разуму. Поняла?
— Пап, ну я же не специально, они сами…
— Я спросил, ты поняла?
Ремень со свистом рассекал воздух, и Наташа, наученная горьким опытом, не пыталась увернуться или убежать, потому что знала: чем дольше сопротивляешься, тем больше ударов получишь. Она просто закрывала лицо руками и терпела, пока отец вымещал на ней свою усталость и злость, а мать стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и приговаривала:
— Так тебе и надо, паршивка, не будешь мать огорчать. Я в твои годы уже коров доила и печь топила, а ты с детьми посидеть не можешь.
Отец впервые отходил её ремнём в пять лет,и не за провинность, а просто так, для профилактики. В тот самый момент Наташа и поняла, что детство её кончилось, не успев толком начаться.
Шли годы, и Наташа превратилась в молчаливую, угловатую девочку-подростка, которая не знала, что такое подружки, кино и дискотеки, потому что каждый её вечер был расписан по минутам: сначала уроки, потом ужин для всей оравы, мытьё посуды, стирка, укладывание младших. Ночью она падала на свою жёсткую кровать и засыпала мёртвым сном до следующего утра.
Когда Наталья закончила девятый класс и принесла домой аттестат с четвёрками и пятёрками, мать Фаина даже не взглянула на него.
— Всё, — сказала она, вытирая руки о грязный фартук. — Хватит прохлаждаться. Пойдёшь в училище. Специальность мы тебе уже выбрали.
— Какую? — спросила Наташа
Она мечтала о одиннадцатом классе, о том, чтобы попробовать поступить в педагогический, но эти мечты были такими же несбыточными, как полёт на Луну.
— Повара, — отрезала Фаина. — Повар всегда сытый ходит, и семью накормить может. Деньги и продукты в дом приносить будешь, поняла?
— А если я не хочу быть поваром? — робко попыталась возразить Наташа, но тут же получила от отца, который как раз зашёл на кухню:
— А кто тебя спрашивает, хочешь ты или нет? Ты в этом доме кто? Пока ты здесь живёшь, будешь делать что велят.
Училище оказалось серым двухэтажным зданием с облезлыми стенами. Наталья проучилась там три с половиной года, осваивая науку варки борщей, жарки котлет и замеса теста. По вечерам она возвращалась домой, где её уже ждали горы грязной посуды и вечно голодные брат с сёстрами.
После выпускного, на котором ей вручили корочки повара третьего разряда, Наталья устроилась в кафе «Встреча» на первом этаже старого общежития. И уже в первый рабочий день, когда она вернулась домой, пропахшая луком и маслом, и при этом не принесла с собой ни куска еды, её встретили таким скандалом, что заложило уши.
— Ты что, дура совсем?! — заорала Фаина, брызгая слюной. — Мы думали, что с работы принесёшь что-то, детей покормишь! А ты — «простодырка», как есть простодырка! Семью накормить не можешь и сама голодная пришла!
— Мам, я не могу, там учёт, меня уволят…
— А нам плевать! — рявкнул отец, отставляя в сторону пустую тарелку. — Ты обязана кормить семью, поняла? Мы тебя растили, поили-кормили, а ты теперь нос воротишь? Завтра же чтоб принесла!
— Не принесу, — тихо сказала Наташа, и в голосе её прозвучала такая решимость, какой она сама от себя не ожидала. — Не воровка я.
— Что-о-о? — отец медленно поднялся из-за стола, и его огромная фигура нависла над хрупкой девочкой. — Повтори, я не расслышал.
Но повторять Наташа не стала, потому что в глазах отца зажглась та самая бешеная искра, которая всегда предвещала ремень. Она молча развернулась, вышла нна улицу и села на лавку, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.
Первая зарплата Натальи была смешной, но для неё эти деньги были огромными, выстраданными, первыми в жизни заработанными честным трудом. Она получила их в пятницу вечером, и, вместо того чтобы идти домой, рванула на автовокзал. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры и чуть не падая в лужи, потому что понимала: если она вернётся, то пропала, засосёт это болото с головой, и никогда она уже не выберется, никогда не увидит другой жизни, кроме кастрюль, стирки и отцовского ремня.
На автовокзале было многолюдно и шумно. Какие-то женщины с узлами, пьяные мужики, ругающиеся у ларька с пивом, и среди всей этой суеты Наташа подбежала к кассам и, не глядя на расписание, выпалила:
— Билет на первый автобус, который отходит!
— Девушка, куда вам? — удивилась кассирша.
— Всё равно куда, только подальше!
Кассирша пожала плечами и продала билет до соседнего города, который находился в трёхстах километрах. Наташа, сунув билет в карман куртки, влетела в автобус за минуту до отправления, плюхнулась на свободное место у окна и только тогда, когда колёса зашуршали по асфальту, позволила себе выдохнуть и заплакать.
Автобус нёс её в неизвестность, но Наташа впервые в жизни чувствовала не страх, а болезненное облегчение, будто с её плеч свалилась гора, которую она тащила на себе целых семнадцать лет.
В городе Наталья вышла на замусоренном автовокзале, понятия не имея, куда идти и что делать дальше. В ней проснулось то самое упрямство, которое помогало ей выживать все эти годы. Она нашла комнату у пожилой женщины по имени Зоя Ивановна. Та сдавала комнату в коммуналке за символическую плату.
Наташа начала новую жизнь с нуля. Сначала была работа уборщицей в столовой, где Наташа мыла полы, пока спина не начинала ныть так, что разогнуться было невозможно. Потом её взяли посудомойкой в тот же общепит, и это был шаг вверх, потому что посудомойка получала чуть больше и могла иногда забирать остатки еды. И только через год, когда она доказала свою надёжность и трудолюбие, её перевели на кухню. Сначала помощником повара, а потом и полноценным поваром.
И вот тогда Наташа поняла, что зря проклинала родителей за то, что заставили её выучиться на эту специальность.
Денег у неё стало хватать на скромную жизнь и на небольшие накопления. Она завела себе копилку в виде розового поросёнка, на котором было написано «На море», но никакого моря Наталья не хотела. Она хотела своего угла, где никто не будет на неё орать и махать ремнём. Поросёнок стоял на тумбочке, и каждый вечер Наталья опускала туда монетку или бумажку.
Зоя Ивановна, старая одинокая женщина с седыми кудряшками жила в соседней комнате. Она смотрела на Наташу, как на родную внучку, жалела её, поила чаем с мятой и зверобоем, кормила пирожками и никогда не спрашивала, почему девушка не ездит к родителям и почему у неё ни одной фотографии семьи.
— Наташенька, ты кушай, кушай, — приговаривала старушка, пододвигая тарелку с супом. — Вон какая ты худая, одни глаза остались.
— Спасибо вам, Зоя Ивановна, — улыбалась Наташа, и эта улыбка была искренней, такой, какой у неё никогда не было дома. — Вы единственная, кто со мной по человечески.
— Господь с тобой, деточка. Все мы люди, все мы хотим тепла.
Именно в тот период, когда Наташа наконец-то начала дышать полной грудью, она встретила своего будущего мужа — водителя грузовика по имени Денис, парня простого, немногословного, но надёжного. Он зашёл в кафе перекусить, заказал пельмени и компот, а Наташа, которая в тот день заменяла заболевшую официантку, принесла ему заказ и почему-то, сама не зная зачем, спросила:
— Вам сметану к пельменям надо?
— А она есть? — удивился Денис.
— Для вас найдём, — ответила Наталья и улыбнулась.
Денис потом признавался, что влюбился в эту улыбку с первого взгляда, и через три месяца, когда они уже встречались, он вдруг сказал:
— Давай распишемся, чего тянуть? Я парень простой, ты хорошая, жить будем у моих родителей первое время.
Свадьбы не было. Ни белого платья, ни фаты, ни гостей с криками «горько», ни даже скромного застолья. Они просто пришли в загс, расписались под присмотром равнодушной тётки в очках, поставили подписи в толстой книге и вышли на улицу мужем и женой. Денис купил по дороге шаурму и две бутылки кваса, и это был их свадебный обед.
— Не обидно тебе? — спросила Наташа, жуя лепёшку.
— А чего обижаться? — пожал плечами Денис. — Главное, что вместе, а всё остальное мишура.
Родители Дениса, привыкшие к тихой и размеренной жизни, встретили новую невестку без особых эмоций. Ну, привёл сын жену в дом, ну и ладно, места всем хватит. Не обнимали, не целовали, не расспрашивали о житье-бытье, но и не обижали, не лезли с советами, не требовали денег. Для Наташи это было уже счастьем — нейтральное отношение, без криков, без рукоприкладства, без вечного чувства вины.
Через год родилась дочка, которую назвали Светой, а ещё через два — сын Максим. Наталья поклялась себе самой, глядя на спящего младенца: никогда, ни за что она не сделает свою дочь нянькой для младшего, не повесит на неё своих обязанностей, не лишит детства во имя родительской лени. И она держала слово: Света росла обычной девчонкой, которая играла с Максимом только тогда, когда сама хотела. И если она говорила «не буду», никто не заставлял, не угрожал ремнём, не называл эгоисткой.
— Мам, а почему девочек заставляют младших нянчить? — спросила как-то Света, вернувшись из школы, где подружка жаловалась, что её родители оставили её с двухлетним братом на всё воскресенье.
— Потому что у других девочек не такие мамы, как у тебя, — твёрдо ответила Наталья. — Ты никому ничего не должна, поняла?
И Света, счастливо улыбнувшись, убежала на улицу к подружкам. А Наташа смотрела ей вслед и чувствовала, как просыпается застарелая боль.
Прошло несколько лет.
Наталья не поддерживала с родителями никаких отношений — ни писем, ни звонков, ни открыток на праздники. Она просто вычеркнула их из своей жизни, как вычёркивают ненужные строки из черновика. Но однажды ей начали сниться странные сны: будто она возвращается в родительский дом, открывает скрипучую дверь, и там — о чудо! — её встречают с распростёртыми объятиями. Отец плачет и просит прощения, мать накрывает стол, а брат и сёстры обнимают её и благодарят за то, что она их растила.
Сны повторялись снова и снова, каждую ночь, и Наталья, несмотря на всю свою обиду, несмотря на многолетнюю боль, начала сомневаться: а может, действительно что-то изменилось? Может, родители постарели, переосмыслили свою жизнь, осознали, как были неправы? Может, пришло время простить?
— Денис, я хочу съездить к своим, — сказала она однажды вечером, когда дети уже спали, а муж сидел перед телевизором.
— Зачем? — нахмурился Денис. — Двадцать лет не общались, и вдруг на тебе. Не верю я в эти сны, Наташа. Они тебя ненавидят, эти родители.
— Но я не успокоюсь, если не попробую. Понимаешь? Вдруг они правда изменились?
— Как знаешь, — вздохнул Денис, почесав затылок. — Только я с тобой поеду. Одну не пущу, мало ли чего.
В пятницу вечером они накупили гостинцев: дорогой колбасы, банку маринованных грибов, шоколадных конфет в коробке, бутылку хорошего коньяка для отца и отрез ткани для матери. Денис молча нёс тяжёлую сумку, а дети — Света и Максим — прыгали вокруг, радуясь предстоящей поездке к бабушке и дедушке, которых никогда не видели.
Дорога заняла несколько часов. И вот они на улице, где стоял дом с облупившейся краской. Наталья вышла из машины, посмотрела на калитку, которая не изменилась ни на йоту, и сердце её забилось чаще
— Ну, иди, — подтолкнул её Денис. — Чего встала?
Она толкнула калитку, прошла по тропинке, поднялась на крыльцо и постучала в дверь.
— Кто там? — раздался из глубины дома голос матери, такой же скрипучий и недовольный, как и двадцать лет назад.
— Мам, это я, Наташа, — тихо сказала она, переступив порог.
Фаина вышла из кухни, вытирая руки о засаленный передник, и остановилась как вкопанная. Глаза её сначала удивлённо расширились, потом сузились, и вместо радости, которую Наташа ждала, на лице матери появилось такое выражение, будто перед ней стояла не дочь, а надоедливая побирушка.
— А-а-а, явилась, — протянула Фаина, и в голосе её не было ни капли тепла. — Пропадала двадцать лет, а теперь припёрлась. Что, деньги кончились? Или мужик выгнал?
— Мам, я… я просто навестить приехала, — растерянно проговорила Наталья, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Детей показать. Вот, гостинцев привезла.
Из спальни вышел Степан, сгорбленный, седой, но с теми же тяжёлыми, налитыми кровью глазами. Он окинул дочь взглядом, перевёл глаза на Дениса, стоящего в дверях с сумками, на детей, жмущихся к отцу, и вместо приветствия выдал:
— Воровка наша вернулась. Деньги утащила и смылась, а теперь — здравствуйте, мы ваши гости.
— Какие деньги? — опешила Наталья. — Я забрала первую зарплату! Ни копейки я у вас не украла!
— Всё ты украла, — влезла Фаина, и голос её становился всё громче и визгливее. — Мы на тебя надеялись, а ты тварь неблагодарная, сбежала. Нас на произвол судьбы бросила!
— А я вас кормить должна была?! — не выдержала Наталья. — Я сама ребёнком была! Я за вас ваших детей растила!
— Цыц! — рявкнул Степан так, что Светка и Максим вздрогнули и спрятались за спину отца. — Не смей на родителей голос поднимать, паршивка! Ты наша дочь, ты нам обязана была помогать до последнего!
— Я помогла вам! А вы меня ремнём…
— Что заслужила, то и получила! — отрезала Фаина. — Нечего нюни распускать. Вон, глянь, во что ты брата превратила? Колька спивается, работы нет, жена ушла. И всё из-за тебя! Ты должна была за ним следить, ты старшая, а ты сбежала, дрянь такая!
Наташа обернулась и увидела в углу комнаты мужчину, который сидел на табуретке и бессмысленно пялился в одну точку.
— Коля? — позвала она.
— Сестричка вернулась, — заплетающимся языком пробормотал брат. — Денег дай, а? Похмелиться надо.
— Видишь? — злорадно сказала мать. — Это ты во всём виновата. Не бросила бы нас, он бы пить не начал. Это ты его толкнула на это.
— Да вы с ума сошли! — выкрикнула Наташа, чувствуя, как слёзы обиды и ярости застилают глаза. — Вы сами его до такого довели! Где вы были, когда он водку хлестал?
— А ну вон из моего дома! — взревел Степан, и рука его потянулась к стене, туда, где всё так же висел на гвозде старый армейский ремень. — Чтоб духу твоего здесь не было! Не нужны нам твои подачки, убирайся вместе со своими выродками!
Денис, который до этого молчал и только сжимал кулаки, шагнул вперёд, закрывая собой жену и детей:
— Вы, граждане, полегче. Дети здесь при чём?
— А ты вообще молчи, пришлый! — огрызнулась Фаина. — Нашёл себе воровку безродную! Забирай ее и проваливайте, пока целы!
Света уткнулась в папину куртку, Максим смотрел на бабушку и дедушку большими испуганными глазами, не понимая, почему эти страшные старики так орут на маму.
Наталья постояла ещё несколько секунд, глядя на родителей, брата, на эту убогую обстановку, которая не изменилась за двадцать лет.
— Денис, забирай сумку, — сказала она твёрдо.
— Слышите, Громовы! — крикнула Наталья уже с крыльца, обернувшись к дому, из которого выскочили разъярённые Фаина и Степан. — Если вы умрёте, я хоронить вас не приеду! Запомните это!
— Чтоб ты сдохла, дрянь такая! — заорала мать, размахивая половником. — Проклинаю тебя!
— Да плевать мне на твои проклятия, — ответила Наташа. — Я уже двадцать лет как сама себе хозяйка. А вы живите как знаете.
Всю дорогу назад Наталья молчала, а Денис, обняв детей одной рукой, другой гладил её по голове.
— Ничего, — сказал он наконец. — Мы семья. А эти… Бог им судья.
— Денис, — тихо ответила Наталья, вытирая слёзы. — Я правда не поеду их хоронить. Ни за что. Они для меня умерли ещё тогда, когда я пятилетней девчонкой получала ремня.
— И правильно, — кивнул муж. — Нечего поминать того, кто лихом тебя поливал.