Продолжение...
Шнурков шёл к проходной завода. Прошло пару дней с того случая на свадьбе у Вити с Лизой, и с ним перестали разговаривать и даже здороваться. Поэтому на работу и с работы он ходил теперь один. Даже в столовой с ним за одним столом никто не садился.
За эти дни он сильно постарел, осунулся, ходил, сутулясь, и все заглядывал к случайным прохожим в глаза, но то, что он читал в них, вызывало в нём еще большую печаль и чувство одиночества. Люди прятали глаза или смотрели на него с презрением.
Возле стенда со свежей заводской газетой толпился народ. Он подошёл ближе и попытался протолкнуться к стенду. Народ, увидев его и узнав, пятился. Некоторые, бросив короткий взгляд, сплевывали с чувством на землю.
«Портрет вора. Приглядись, товарищ». — прочитал он заглавие статьи. Под заголовком была нарисована карикатура: на фоне здания с трубой и надписью «Завод» человек в кирзовых сапогах, фуфайке, кепке, надвинутой низко на глаза, и с красным носом большими шагами уходит в сторону от завода, оглядываясь назад и прижимая к себе огромных размеров гайку, торчащую из-за пазухи фуфайки.
Шнурков сглотнул и стал читать статью:
«Может ли быть такое, товарищи, что в нашем трудовом коллективе заведется вор? Казалось бы, эти пережитки классового общества давно в прошлом, ан нет. И вот вам, товарищи, портрет этого вора, чтобы вы могли присмотреться и увидеть его в своем трудовом коллективе. Внешне он вроде бы выглядит как обычный пролетарий, каких в нашей великой стране миллионы — та же голова с ушами, те же руки ноги, и, вглядевшись, можно увидеть на этой голове лицо, а на лице маленькие хитрые глазки, которые так и бегают туда-сюда, словно высматривают, чтобы такое умыкнуть, пока никто не видит. А посмотрите теперь на его руки — это же руки-крюки, которые любят таскать все, что плохо лежит. А кривые ноги? Этими ногами он так и семенит, словно пытается убежать подальше в свой чулан и спрятать там украденное у трудового народа добро.
Душа у этого человека черная, товарищи. Думает этот черный человек только исходя из своей корысти. Пока вся страна не разгибая спины трудится ради победы мирового коммунизма, он в этот момент обкрадывает свою страну и свой народ.
Черные силы сгущаются над нашей родиной. Мировой агрессор в лице капиталистов и эксплуататоров всех мастей выжидает момента, чтобы напасть на нас и уничтожить, стереть с лица земли, чтобы на ней воцарился хаос и мрак. И в эти трудные для страны дни, когда каждый и стар и млад отдает все ради правого дела, находятся те, кто пытается украсть у своего же товарища, брата, сестры.
Стыд и позор, товарищи! Пока среди нас есть такой человек — вор, куда может приплыть наш корабль под названием Социализм под руководством товарища Сталина?
«Приглядись, товарищ!»
Правдин Г. Б.
Шнурков, с трясущимися губами и бледный, как мел, отошёл от стенда и направился дальше.
— Нет у меня никакого чулана, — бормотал он по пути, семеня к проходной, — откуда у меня чулан?
Проходя через проходную в толпе остальных тружеников, он остановился ненадолго возле Глаши, контролёрши, и хотел было что-то спросить её, но та, сурово на него поглядев, громко сказала:
— Иди, иди, чего рот раззявил? — и махнула рукой в сторону цеха, — ишь ты…
Шнурков, опустив голову, пошёл дальше. Пройдя в свой цех и подходя к своему станку, он решил заглянуть к Виктору, который приходил всегда рано. Тот стоял возле своего станка и настраивал суппорт. Увидев Шнуркова, он не поздоровался и демонстративно отвёл взгляд.
— Витя, не знаешь, разнарядки не приносили ещё? — спросил он, пытаясь заглянуть Виктору в глаза.
— Не знаю, — сухо ответил тот.
— А когда будут, не знаешь? — допытывался Шнурков.
— Да отстань ты от меня, — вдруг закричал Витя, оборачиваясь к нему всем корпусом, угрожающе сжав кулаки, в которых держал ключи, — что ты пристал к человеку-то, работать не даёшь?
— Витя, да что ты кричишь-то, — у Шнуркова задрожала нижняя губа, — я же просто спросить…
— А не надо у меня ничего спрашивать, — продолжал кричать Витя преувеличенно низким басом, — и ошиваться около меня тоже не надо.
— Ну ладно, ладно, не буду, — пролепетал Шнурков и засеменил к своему рабочему месту.
Он начал настраивать станок к работе и не заметил, как к нему подошел бригадир участка. Шнурков, заметив его, вздрогнул от неожиданности.
— Наделал ты делов, Георгий, — хмуро произнёс Михалыч, — я сейчас только из профкома — песочили меня нещадно по поводу тебя. Резонанс, значит, начался. Сегодня будет собрание после работы в профкоме — будем решать, что с тобой делать.
— Так я же объяснительную написал, — начал было горячо объяснять Шнурков, но бригадир его перебил:
— Резонанс, говорю, ты слышал? — повторил он, — это значит общественность хочет справедливости, ты понимаешь?
— Понимаю, Михалыч, так я же не против, — засуетился Шнурков, — я только за.
— Ну и ладненько, думай, что будешь вечером на собрании говорить, — подытожил Михалыч и ушёл.
Весь день Шнурков был как не свой — всё обдумывал, что он скажет на собрании. Работал без перерывов и даже на обед не ходил. После работы тщательно убирал свой станок и ушёл из цеха последним.
Подойдя к двери зала заседаний, он издалека услышал шум голосов. У него перехватило дыхание. Стоя перед закрытой дверью, он никак не решался войти. В тот момент, когда он хотел потянуть ручку на себя, дверь неожиданно распахнулась, и рабочий Прохоров из соседнего цеха с папиросой в зубах оказался прямо перед ним:
— Шнурков, а ты чего здесь прохлаждаешься? — воскликнул он громко и с насмешкой, так чтобы слышали остальные, — мы тебя тут ждём, понимаешь.
Шнурков стал протискиваться внутрь. В прокуренном зале было полно народу, казалось, все рабочие завода собрались здесь. Люди заняли все лавки, стояли вдоль стен, и некоторые даже сидели на деревянной сцене. Там же, на сцене, стоял длинный стол, за которым сидели председатели собрания, а по центру сцены возвышалась трибуна.
Народ перед ним расступился, и пока Шнурков шёл к сцене, он чувствовал ненавистные и насмешливые взгляды. Он вжал голову в плечи и старался ни на кого не смотреть.
За трибуной стоял бригадир участка Михалыч, и он уже что-то, видимо, говорил, но, увидев Шнуркова, остановился и громко произнёс:
— А вот он и сам, — и, обращаясь непосредственно к нему, добавил, — давай залезай на сцену, не стесняйся.
Шнурков, подойдя к сцене, мялся на месте.
— Я лучше здесь постою, — тихим писклявым голосом сказал он, держа в руках кепку, которую непрерывно мял, как кусок теста.
— Иди давай, — услышал он сзади грубый голос и почувствовал запах чеснока, и сразу за этим кто-то сильно толкнул его вперёд, и он чуть не споткнулся, забегая на сцену.
— Здравствуйте, — произнес он, чувствуя, что сейчас, когда он оказался на возвышении, на него обращены сотни глаз.
— Здорова, коль не шутишь… Ну, здравствуй… — послышались со всех сторон насмешливые возгласы.
— Вот, товарищи, перед вами гражданин Шнурков, — громко объявил Михалыч и продолжил, — и работает он у нас уже много лет, можно сказать, всю жизнь. Не стану скрывать, частенько Шнурков получал выговор от меня за беспорядок на рабочем месте, за отбраковку, за игнорирование прямого приказа, за порчу оборудования. С дисциплиной у него, как говорится, всегда было несладко. И то, что коллеги по цеху на него жаловались не раз, это тоже было, и это всё указано в личном деле, товарищи.
Он показал рукой на толстую папку, лежащую на столе председателей собрания.
— И что же мы видим в этом случае, товарищи? — продолжил Михалыч, — преступную халатность или точный расчёт? Я думаю, что первое…
В этот момент зал зашумел, и бригадир поднял руки:
— Тише, тише, товарищи, — начал успокаивать шумевших Михалыч, — дайте сказать.
Зал притих, и он продолжил:
— Все его проступки, которые я перечислил выше, не выходят за рамки аморального поведения или падения нравственности, но то, что произошло недавно, — это, конечно, вопиющий проступок, и он, безусловно, должен понести наказание.
Михалыч сделал небольшую паузу, и зал одобрительно загудел.
— Но я считаю, что Шнуркову надо дать второй шанс. Мы не знаем, осмысленно он совершил кражу или только по халатности, беспечности своей? Мы понаблюдаем за ним, и я лично возьму его на поруки. Пусть он своим трудом и поведением заслужит доброе, так сказать, расположение к себе.
— Дело говоришь, Михалыч, — послышался возглас из зала.
— Правильно, надо дать второй шанс человеку, — крикнул кто-то ещё.
— Пусть сделает что-то общественно полезное, — продолжил Михалыч, — сделает новый стенд при входе на завод — его давно нужно поменять. Или вот нам красный уголок в цеху нужно отремонтировать. Пусть займется этим в нерабочее время. А мы понаблюдаем.
Шнурков с благодарностью смотрел на бригадира и кивал головой. В зале пронесся одобрительный гул.
— Ты всё, Герман Михайлович? — спросил громко, вставая со своего места за столом, парторг Павел Емельянович.
— Да, — кивнул головой Михалыч и сошёл с трибуны.
Продолжение следует...
Фантастическая повесть Гул-lag. Автор Андрей Бодхи. Полная версия доступна по ссылке.