Продолжение...
На трибуну не спеша поднялся парторг, громко хлопнул папкой с личным делом о трибуну и сверху на неё положил злополучную гайку. В зале воцарилась тишина.
— Вот ты, Герман Михайлович, правильно сказал про то, чтобы дать задание и назначить испытательный срок, — начал он спокойно свою речь, глядя пред собой, — и то, что ты его на поруки хочешь взять, тоже хорошо.
Он сделал драматическую паузу, в зале, казалось, даже не дышали.
— Но есть одна загвоздка, — продолжил парторг, — изучил я дело Шнуркова и подумал — а не поздно ли ему исправляться-то? Он человек уже немолодой, и в таком возрасте люди не меняются. Знаете, как говорят в народе — горбатого могила исправит.
При этой фразе Шнурков поежился, а в зале раздались смешки.
— Допустим, мы посмотрим на это дело сквозь пальцы, — продолжил парторг, — и допустим, Шнурков продолжит работать как и раньше, и в скором времени забудется вся эта история. А Шнурков вдруг возьми и выкини такой фортель, что мы все со своей добротой в лужу сядем. Вы поймите, товарищи, наше предприятие оборонное, и наш заказчик — это государство, партия. И за каждой гайкой, за каждым болтом стоит, возможно, чья-то жизнь. Сегодня, допустим, обнаружилось, что Шнурков унёс в кармане гайку с завода, но он не сегодня её украл — он сегодня попался на краже, а значит, вполне возможно, что он выносил их уже давно, но ни разу не попадался.
В зале вновь начался гул, но теперь уже неодобрительный. Шнурков почувствовал, как вокруг него начинают сгущаться тучи.
— Товарищи, — продолжил парторг и поднял перед собой гайку, — вот эта гайка — это не просто продукция, выпускаемая нашим заводом имени товарища Сталина. Это символ трудового народа. В ней заключена работа не только одного Шнуркова, но и всей страны, которая его вырастила, воспитала, научила работать и, самое главное, дала такую возможность — реализовать себя через труд. Это работа и рудокопа, добывающего железную руду, и металлурга, и ученого, лаборанта, инженера и даже поварихи тёти Клавы, которая кормит его. Эта самая гайка принадлежит всем нам — всему советскому народу. Но она, по какому-то недоразумению, по какому-то неизжитому ещё стремлению к частной собственности, оказалась в кармане у Шнуркова. Повторюсь — страна стоит на рубеже пред страшной угрозой. Мир буржуев всех мастей, фабрикантов, банкиров, царей и попов смотрят на наши успехи, и им кусок поперёк горлом встаёт.
На последней фразе парторг повысил тон и, драматично сжав кулак, поднёс его к горлу. В наступившей паузе, казалось, даже мухи притихли.
— И для чего эта самая гайка предназначалась, для трактора ли, комбайна или танка — она, — он поднял её перед собой и потряс в воздухе, и громко, чуть не крича, продолжил, — она нужна была ещё вчера. Лишних гаек у нас, товарищи, в стране нет. И если сегодня какой-то трактор, комбайн или танк не выйдет на линию, то завтра, товарищи, у нашего врага будет преимущество.
Он снова замолчал, и в зале послышался легкий гул, который казался Шнуркову роем мух, которые окружают и скоро большой страшной тучей окутают его и сожрут живьём.
— Нам пока некогда расслабляться, товарищи, — понизив тон, продолжал парторг, — и пока наша рабоче-крестьянская страна жила и работала по методу исключения из своего состава лишних, деструктивных элементов, таких как тунеядцы, спекулянты, ростовщики, и ворам в нашей крепкой и дружной семье тоже не место. А потом вдруг настанет час, и придется нам встать плечом к плечу, а надежного плеча у кого-то в этом ряду не окажется. Что тогда?
Павел Емельянович замолчал, взглянув на Шнуркова, который стоял, опустив голову и потупив взгляд.
— Я предлагаю, — продолжил он уже сухо и по-деловому, — дело о проступке Шнуркова передать в прокуратуру, и пусть вышестоящее руководство решает, как с ним поступить. Я всё сказал.
На этих словах он сошёл с трибуны и вернулся за стол. Со своего места поднялась Зинаида Анатольевна, секретарь собрания.
— Товарищи, есть ещё кому что добавить?
В зале стояла тишина, народ, видно, устал.
— Давай голосовать, Анатольевна, — крикнул кто-то, — поздно уже, завтра на смену вставать.
По рядам снова прошёл одобрительный гул.
— На повестке дня проступок Шнуркова Георгия, — громко произнесла секретарь, — и два варианта — назначить испытательный срок и отдать на поруки бригадиру участка Герману Михайловичу или передать дело в прокуратуру? Кто за то, чтобы назначить испытательный срок?
Шнурков с надеждой в глазах посмотрел на зал. Из рядов показались поднятые вверх редкие руки.
— А кто за то, чтобы дело Шнуркова передать в прокуратуру?
Тут же в зале поднялся лес рук.
— Ну что ж, ответ очевиден, — провозгласила Зинаида Анатольевна и громко добавила, перекрикивая начавший подниматься гул голосов, — на этом собрание завершено, спасибо, товарищи.
Не успев договорить последнюю фразу до конца, народ как один поднялся и с шумом начал ломиться в дверь из зала заседаний. На Шнуркова уже никто не обращал внимания. Он стоял на одном месте и только чувствовал, как проходившие мимо в тесноте рабочие толкали его плечами. Когда зал опустел, он вышел вслед за всеми.
Шнурков долго не мог уснуть и в темноте барака, лежа на нарах, ворочался и прислушивался к звукам вокруг. Но в ночной тишине просторного помещения слышны были только храп и посапывания спящих людей. Изредка кто-то во сне произносил что-то вроде: “Матвеич, дай ключ на семнадцать”.
Время от времени он проваливался в беспокойный сон и ему снилось, как к входной двери барака подъехал воронок и из него выходили люди в черных плащах и, зайдя в барак, называли его фамилию и задавали вопрос: “Где у вас, гражданин Шнурков, чулан?” “Какой чулан? Нет у меня никакого чулана”, — отвечал им Шнурков. “А это что же по-вашему?” — раздавался вдруг громкий голос и открывалась откуда-то ни возьмись маленькая дверь, а там за ней гора деталей от комбайнов, тракторов и танков, и даже часть гусеничного тракта. “Это не моё, честное пролетарское слово — это не моё”. “Об этом вчера надо было думать, гражданин Шнурков, а сегодня уже поздно — горбатого могила исправит”.
Шнурков просыпался весь в поту и, повернувшись на другой бок, долго не мог уснуть.
Вдруг снаружи барака послышался звук, похожий на рычание мотора. Он приподнял голову — не показалось ли? И тут же отчётливо — звук хлопающей двери, и внутри у Шнуркова всё похолодело. Он опустил голову и стал бормотать чуть слышно: “Нет, нет — я не виноват”.
Он услышал, как дверь барака распахнулась и резко загорелся свет. Шнурков думал об одном: “Только не за мной, только не за мной”. Проснувшиеся люди начали поднимать головы спросонья и вдруг раздался громкий казённый голос:
— Шнурков Георгий Макарович — с вещами на выход.
И тот же голос громко произнёс фамилию его супруги:
— Шнуркова Анастасия Сергеевна — с вещами на вход.
Георгий понял, что деваться некуда. Он приподнялся со своего места и огляделся. Сонные глаза соседей удивлённо, но вместе с тем обречённо смотрели на него. Он спустился вниз и посмотрел в сторону двери, где стояли три высокие фигуры мужчин в кожаных длинных куртках, в портупее, блестящих сапогах и с кобурой на поясе перед собой.
— Пошевеливайтесь, — грозно произнёс один из них.
Шнурков начал поспешно одеваться, ища глазами свою супругу. Она вышла в проход, надев сапоги:
— Что это происходит-то? — пролепетала она. Она стояла в одной сорочке, волосы на голове растрепаны.
— Выходим. Живее, — вновь прикрикнул один из комиссаров, — оденетесь по дороге.
Чтобы не злить пришедших, Шнурков, торопясь, накинул сверху на сапоги портянки и вдел ногу в один и сразу во второй сапог и в одних кальсонах и нательной рубашке вышел в проход.
— Живо, на выход, — вновь прикрикнул комиссар, лица которого Шнурков не разглядел под козырьком фуражки, на котором блестела красная звезда. Он схватил в охапку свою одежду и побежал к двери. За ним, накинув по-быстрому на себя фуфайку, засеменила его супруга, что-то бормоча на ходу.
Они вышли в ночную холодную улицу и тут же запрыгнули в открытую дверь железной будки и сели на деревянную скамью вдоль борта. За ними следом вошли двое комиссаров и последний захлопнул дверь.
— Трогай, — закричал он и ударил по кузову со стороны кабины. Послышался рев мотора и машина тронулась, покачиваясь на ухабах.
Первый комиссар со злобной улыбкой посмотрел на Шнуркова и произнёс:
— Ну что, вражина, сейчас ты нам расскажешь, как казённое добро воровал.
Продолжение следует...
Фантастическая повесть Гул-lag. Автор Андрей Бодхи. Полная версия доступна по ссылке.