Продолжение...
Свадьбу сыграли через неделю. В воскресенье Витя с Лизой после митинга сходили в контору, где им выдали свидетельство о браке, а вечером гости собрались в бараке за длинным столом.
Витя с Лизой сидели во главе стола. Со стороны Лизы сидели её родители, а со стороны Виктора его мать и Поликарп Семёнович.
— Ну будет тебе плакать, мам, — попрекал он ласково мать, глядя на её красные от слёз глаза.
— Так это я от счастья, сынок, — успокаивала она его, — положено так, всплакнуть немного от радости.
— Эх, жалко, Степаныч не дожил до этого дня, — обнимая мать одной рукой и прижимая к себе, произнёс Виктор.
— Витя, я что хочу сказать, — перекрикивая шум голосов, воскликнул зычным тенором Герман Михайлович, вставая со своего места. Все тут же примолкли. Виктор суетливо хотел подняться с места, но тот властно подняв руку, его остановил.
— Ты сиди, сиди. Куда вскочил? На этом собрании сегодня ты председательствуешь, — раздался смех по рядам, и Витя, успокоившись, присел.
— Что я хочу сказать? — повторил он, смех стих, и наступила тишина, — ты во сколько на завод пришёл? В четырнадцать? А теперь тебе восемнадцать уже, и ты уже, можно сказать, опытный токарь, и еще немного, и будешь передовиком производства, а там, глядишь, и мастером станешь. Но что я подразумеваю под этим словом — мастер? Мастер — это не просто должность, а в широком его значении это человек, овладевший мастерством. И так уж вышло, что в нашей стране такие люди всегда были и будут в почёте у окружающих.
Он сделал небольшую паузу и осмотрел всех, сидящих за столом. Сидящие за столом, казалось, боялись дышать и во все глаза внимательно смотрели на говорящего.
— Но что человека делает почётным и уважаемым званием мастер? В первую очередь — это то место, та среда, в которой он может развить, так сказать, свои навыки. И этим местом может быть только трудовой коллектив. А что это за трудовой коллектив? Правильно — пролетарский. А пролетарским он может стать только благодаря социалистической стране, благодаря партии и товарищу Сталину.
Произнося последние два слова, Герман Михайлович широким жестом открытой ладонью, немного наклонившись вперед, указал на портрет вождя, висевший над входом в барак.
— Второй фактор, — после небольшой паузы продолжил бригадир, — это опыт работы, и пока он у тебя небольшой, но это, как говорится, поправимо. Третий, но не менее важный, это производственная инициатива, и она у тебя на высоте — и это тоже хорошо. Ну и также важным фактором является поддержка тыла, а этим у нас в нашем социалистическом государстве является семья. И сегодня, как говорится, ты, помимо большой трудовой семьи своих коллег, заимел свою семью в лице тоже нашей труженицы Лизаветы. И, как говорится, семья — это ячейка общества, но из этой ячейки вырастают будущие поколения пролетариев, и мы с гордостью передаем эстафету в крепкие рабочие руки тех, кто продолжит нести знамя коммунизма вперед в будущее. Ура, товарищи!
— Ура, ура! — раздались громкие голоса. Все повскакивали с мест и подняли кружки с водкой над головой. Громче всех кричал Коля — раскрасневшийся и с окосевшими глазами. Сидевшая рядом супруга с нахмуренным лицом смотрела на него и дергала за рукав. Но он продолжал радостно кричать, не замечая, радостно размахивая руками.
Вдруг Шнурков, перекрикивая возгласы "ура", крикнул: “Горько!” и все дружно подхватили: “Горько, горько!”…
Лиза раскраснелась, когда Виктор навис над ней и, закрыв глаза, ждала, когда он сам начнёт целовать. Виктор страстно впился в её губы своим ртом, и через несколько мгновений она начала отталкивать его, тяжело дыша:
— Витя, ну ты вцепился, аки коршун, — произнесла она, восстанавливая дыхание, фразу, значения которой она сама не знала, но как будто где-то слышала.
На них уже никто не обращал внимания, и начались обычные разговоры. В это время Катьке удалось все-таки утихомирить своего мужа, и тот, усевшись на лавку, посмотрел на Катьку.
— Катюх, спой чего-нибудь, — произнес он, наконец сфокусировавшись на её лице.
— Ой, отстань, Колька, — отвернулась она от него, нахмурив брови.
— Правда, Катерина, спой нам, — раздался голос Николаича, сидевшего рядом с ней.
— Ой, да я не в духе чего-то, — зарделась она, но при этом на её лице появилась улыбка и заблестели глаза.
— Катюш, ну спой нам, — надув губы, снова попросил её Колька.
— Катерина, порадуй нас, — повторил Николаич, и Катя раскраснелась еще больше.
— Ой, да отстаньте вы, что ли, — произнесла она с игривой улыбкой и, поправив платок на шее и поглядев куда-то невидящими глазами, затянула:
— Ой цветет калина, в поле у ручья, Парня молодого полюбила я, Парня полюбила на свою беду, Не могу открыться, слов я не найду…
После первых звуков её звонкого и сильного голоса гул толпы начал стихать, и к окончанию первого куплета наступила полная тишина.
Со второго куплета остальные бабы тоже подхватили песню и запели уже хором, но высокий и сильный голос Кати раздавался громче всех. Народ за столом стал покачиваться в такт песни.
Потом спели “Катюшу”, стоя спели гимн Советского Союза и “Интернационал”. Первым ушёл Герман Михайлович, и за ним потихоньку стали расходиться остальные.
Шнурков долго со всеми прощался, что-то обещал Николаичу, тряс руку Виктору и Лизе. Потом, когда все уже стояли возле входной двери и прощались, он вдруг с какой-то, откуда-то взявшейся молодецкой прытью начал приплясывать, залихватски заламывая руки то за спиной, то за головой. Все расступились и, смеясь, подбадривали его.
— Ну полно, полно, — успокаивал его Николаич, сидя на лавке, облокотившись на стол, но Шнурков разошелся не на шутку — он вдруг как-то несвойственно его возрасту присел на одно колено, выставив другую ногу, а потом неожиданно подпрыгнул, и вдруг что-то большое выскочило у него из кармана фуфайки и с тяжелым стуком ударилось об доски пола, покатилось и замерло у ног Николаича.
Все в одно мгновение замолкли и смотрели на предмет, лежащий на полу. Это была большая гайка, которые изготавливали на заводе. Она была новая, блестящая, со свеже нарезанной резьбой.
Николаич наклонился и взял её в руку. Вся толпа внимательно смотрела на его движения. Он поднял её перед собой и в повисшей тишине посмотрел вопрошающе на Шнуркова. Тот стоял как вкопанный и смотрел на гайку в руке Николаича, его лицо внезапно стало каким-то серым и уставшим.
— Николаич, — наконец выдавил он севшим голосом и стал лепетать, обращаясь ко всем присутствующим, — так я же это… я же нечаянно… я её со станка-то снял и случайно в карман-то и положил… а потом после смены и забыл вытащить… честное пролетарское слово…
Он испуганными, страдальческими глазами смотрел вокруг, пытаясь поймать хоть чей-то взгляд, но в повисшей тишине никто не смотрел на него, и все отводили глаза. Наконец скрипнула дверь, и кто-то вышел из барака, затем следом за ним еще кто-то, и люди постепенно стали расходится в полной тишине.
— Так я же говорю, Николаич… — продолжал лепетать Шнурков, хлопая себя по бедрам и по карманам фуфайки, — случайно положил… с патрона снял… в одной руке ключ держал, а в другой руке, значит, гайку эту, и деть некуда… вот и случайно положил в карман… а потом забыл достать… забыл, понимаешь…
— Вот что, Георгий, — наконец произнес Николаич, вставая с лавки, — я это завтра в контору отнесу, а ты вот что — иди домой и завтра иди к Михалычу и пиши объяснительную.
Виктор стоял, скрестив руки на груди, нахмурившись. Шнурков продолжал что-то лепетать и хлопать руками по карманам.
— Ладно, Шнурков, иди домой, — наконец произнес он громким и твердым голосом, а затем уже спокойнее добавил: — Утро вечера мудренее.
— Так я говорю же, случайно… — продолжил лепетать тот, но Виктор его перебил:
— Всё, баста. Концерт окончен, ступай домой.
И Шнурков послушно направился к двери и вышел, продолжая бормотать под нос и хлопать руками. Виктор с минуту постоял и посмотрел на Николаича, а тот смотрел на него.
— Дааа, — протянул Николаич и положил гайку на стол.
Чуть позже, когда бабы убрали со стола, Виктор окликнул Лизу:
— Лизавета, подойди сюда.
Она послушно подошла, и он взял её под руку и вывел из барака, отвел подальше от двери и посмотрел куда-то в сторону. Лиза вопросительно смотрела на него, моргая глазами.
— Ты это видела? — спросил он её строго.
— Ну как же, все видели, — ответила она, — а что, Витюша?
— А то, что худое это дело, Лиза, ох худое.
— Что же делать-то? — испуганно спросила она.
— А то. Завтра пойдешь в контору и напишешь заявление.
— Так Николаич вроде сказал, что Шнурков сам напишет? — спросила Лиза.
— И ты пойдешь и напишешь, — строго произнёс Виктор, — и я пойду.
— Так что писать-то?
— А вот все как увидела, так и пиши — своими словами.
— Ох, боязно как-то… — промолвила Лиза, но Виктор её оборвал:
— Нет, Лиза, не боязно, — он взял её за локти и посмотрел в глаза, — так как это правое дело, правильное.
Продолжение следует...
Фантастическая повесть Гул-lag. Автор Андрей Бодхи. Полная версия доступна по ссылке.