В краткой автобиографической хронике, написанной в дневнике 27 декабря 1855 года, Торо заметил:
«Написал лекцию (мою первую) об Обществе 14 марта 1838 года и прочитал её перед лицеем в Масонском зале 11 апреля 1838 года».
Несмотря на то что Торо и раньше выступал с устными презентациями в школах, именно это выступление он считал началом своей лекторской деятельности.
Лекция стала девятнадцатой в сезоне из двадцати шести лекций Конкордского лицея. Она прозвучала через неделю после выступления Джонса Вери на тему «Эпическая поэзия» (4 апреля). Всего в том сезоне Ральф Уолдо Эмерсон, наставник и друг Торо, прочитал восемь лекций из своего курса «О человеческой культуре», которые были любезно предложены лицею и с благодарностью приняты.
Масонский зал, где Торо впервые выступил с лекцией, мог вместить до 165 человек с комфортом («с достаточным пространством для локтей и ног»). При необходимости, немного потеснившись, можно было разместить около 200 слушателей, а также оставить место для стоящих. Сколько человек пришло послушать Торо 11 апреля 1838 года, неизвестно — записи об этом не сохранились.
Впоследствии, за двадцать два года, Торо прочитал в Конкордском лицее ещё двадцать лекций (последняя — «Дикие яблоки» 8 февраля 1860 года). Для сравнения: Эмерсон выступал там более ста раз на протяжении пятидесяти лет (1830–1880).
Полный текст лекции не сохранился. До нас дошли только те фрагменты, которые Торо собственноручно переписал в свой дневник. Если предположить, что лекция длилась около часа (стандартное время для того времени), то сохранившиеся отрывки, которые можно прочитать примерно за семь минут, составляют около 12% от оригинального текста. ¹
«Отрывки из лекции об "Обществе", написанной 14 марта 1838 года, прочитанной в нашем Лицее 11 апреля» ²
Каждая пословица в газетах первоначально стояла за правду. Так, изречение, что человек создан для общества, покуда оно не вступало в противоречие с другой важной истиной, никого не обманывало; но теперь, когда те же слова стали означать нечто иное, а возможно, и ложь, мы вынуждены, дабы сохранить смысл высказывания, переписать его заново, так, чтобы по справедливости оно гласило:
«Общество создано для человека».
Человек не сразу рождается в общество — да и в мир едва ли. Мир, которым он является сам, на время скрывает мир, в котором он обитает.
То, что воистину составляет жизнь каждого человека, есть глубочайшая тайна. И это как раз то, что всякий более всего хотел бы узнать, но сам менее всего склонен открывать.
Нет такого клочка земли, который не являл бы свежей раны или неизгладимого шрама в доказательство того, что рано или поздно здесь побывал человек.
Масса никогда не поднимается до уровня своего лучшего представителя, но, напротив, низводит себя до уровня самого низшего. Как говорят реформаторы, это уравнивание вниз, а не вверх. Следовательно, масса — лишь иное имя для толпы. Обитатели земли, собранные в одном месте, составили бы величайшую толпу. О толпе говорят как о безумном и слепом животном; власти говорят, что ей нужно потакать; они опасаются, что она может склониться туда или сюда, подобно тому как крестьяне страшатся наводнения, не зная, чьи земли будут затоплены и сколько мостов снесено.
Человек идёт на выставку скота в надежде увидеть множество мужчин и женщин, а лицезреет лишь рабочих волов и чистопородных коров. Он идёт на торжественный университетский выпускной, полагая, что уж там-то встретит мужей своей страны; но таковые, если и были там, совершенно растворились в празднестве и сами превратились в ходячие «торжественные выпускные», так что он рад поскорее убраться прочь из виду и уйти подальше от оратора, дабы не утратить собственную личность среди окружающих его ничтожеств.
Но всё это время вы уходите всё дальше и дальше от истинного общества. Ваше молчание было приближением к нему, но ваши беседы — лишь убежище от встречи с людьми; как если бы люди могли удовольствоваться встречей пяток, а не голов.
Не лучше обстоит дело и с частными собраниями или встречами так называемых знакомых с целью «пообщаться» — то есть мужчин и женщин, коим знакомы черты друг друга, кто ест, пьёт, спит и вершит дела жизни в пределах одной мили. С бьющимся сердцем отправляется человек, при свете звёзд, на это сборище богов. Но иллюзия быстро рассеивается; то, что сперва казалось ему нектаром и амброзией, оказывается обычным дешевым чаем и сухим имбирным пряником.
С какой же быстротой сбрасывает он тогда с себя смирительную рубашку своей божественности и начинает играть роль одноухого, двуустого смертного, доказывая тем самым своё право на эпитет, приложенный к нему в древности Гомером — μέροψ ἀνθρώπους, то есть «обладающий членораздельной речью». Но, к несчастью, мы до сих пор не изобрели правила, по которому чужак мог бы узнать, когда он достиг зенита. У финнов, читаем мы, когда кому-то «удается стать приятным собеседником, на собрании принято, чтобы все присутствующие женщины внезапно хлопнули его по спине, когда он менее всего этого ожидает; и комплимент соразмеряется с тяжестью удара».
Досадно, когда сидишь и ждёшь, что соседи соберутся у твоего очага, а видишь лишь их глиняные дома, по большей части заново крытые дранкой и обшитые досками, а нередко и свежевыкрашенные, которые подкатили к твоей двери. Стоит лишь слегка постучать во внешнюю калитку одного из этих «тесовых дворцов», чтобы убедиться: хозяина или хозяйки нет дома.
В конце концов, поле битвы имеет много преимуществ перед гостиной. Там, по крайней мере, нет места притворству или излишним церемониям, ни рукопожатий, ни трения носами, заставляющих сомневаться в твоей искренности, но есть чистосердечная, хоть и суровая, рукопашная. Битва являет хотя бы одно из лиц человечества, тогда как гостиная — лишь маску.
Предельная близость, какой люди достигают друг к другу, едва ли превышает механическое соприкосновение. Подобно тому как когда трёшь два камня друг о друга, хотя они и издают слышимый звук, на самом деле не соприкасаются.
Повинуясь инстинкту своей природы, люди поставили свои хижины и посадили кукурузу с картофелем на расстоянии окрика друг от друга и так образовали города и веси, но они не соединились, они лишь собрались вместе, и общество стало означать лишь сходбище людей.
Когда я думаю о театре, мне кажется, будто у нас нет времени оценивать безрассудства дня в подробностях, по мере их свершения, и потому мы посвящаем час нашего вечера тому, чтобы смеяться или плакать над ними скопом. Отчаявшись в более совершенном общении, а быть может, и не мечтая о том, что оно желательно или хотя бы возможно, мы довольствуемся тем, что играем свою роль в том, что заслуживает названия великого фарса, а не драмы жизни, словно жалкие наёмные актёры-статисты, чьё дело — поддерживать видимость сцены.
Мельчайшее наше деяние, подобно детёнышу сухопутного краба, едва родившись, направляется к морю причины и следствия и навеки становится в нём каплей.
Пусть наша встреча будет подобна встрече двух планет: не спешащих смешать свои разнозвучащие сферы, но притянутых друг к другу влиянием тонкого влечения, чтобы вскоре вновь раскатиться по разным орбитам от этого перигея, или точки наибольшего сближения.
Если сосед окликнет тебя, дабы спросить, как идут дела, почувствуй, что приперт к стене и должен выложить все козыри, чтобы дать правдивый и внятный ответ. Твердо стой на ногах и, хочет он того или нет, отмерь ему со строгой и добросовестной беспристрастностью его долю ответа.
Пусть общество не будет той стихией, в которой ты плаваешь или в которой тебя швыряют волны по произволу, но скорее полосой твёрдой земли, уходящей в море, чьё подножие ежедневно омывается приливом, но чью вершину достигает лишь весенний паводок.
Но в конечном счёте и такой ломоть общества не насытит человека. Подобно тем женщинам Маламокко и Пелестрины³, которые, когда их мужья рыбачат в море, выходят на берег и поют вечерами свои пронзительные песни, пока не услышат в ответ голоса мужей, доносящиеся до них над водой, так и мы неутомимо ходим кругами, распевая куплет своей песни и ожидая из дали ответа родственной души.
_____________________________________
ПРИМЕЧАНИЯ:
- Malamocco и Pelestrina — острова в Венецианской лагуне. Торо берет этот образ из Гёте («Итальянское путешествие»), которым он восхищался в предыдущих дневниковых записях.
ПЕРЕВОД: Антон Шумилов.