Есть режиссёры, у которых есть фильм мечты – проект, к которому они возвращаются снова и снова, но никак не могут запустить. У Кубрика это был «Наполеон». У Копполы долгие годы – «Мегалополис». У Гильермо дель Торо больше двадцати лет таким фильмом был «Франкенштейн».
Когда Netflix наконец дал добро, дель Торо сел писать сценарий – и обнаружил, что пишет не про монстра и не про безумного учёного. Он пишет про себя и своего отца. Про то, как боль передаётся от поколения к поколению. Про то, можно ли вообще остановить этот цикл.
«Лабиринт Фавна», «Форма воды», «Аллея кошмаров» – всё его творчество вело именно к этой точке. И теперь, когда фильм вышел, понятно: «Франкенштейн» дель Торо только называется классическим хоррором. На деле это самое личное, что он когда-либо снимал.
Осторожно, в тексте спойлеры!
Жестокие отцы и обиженные сыновья
Дель Торо в интервью назвал свой фильм «мелодрамой о линии жестоких отцов и обиженных сыновей». И это очень точное определение. Настоящая тема «Франкенштейна» – не наука, не гордыня и даже не граница между жизнью и смертью. Это наследуемая травма.
Виктор Франкенштейн (Оскар Айзек) вырос под гнётом деспотичного отца. Его одержимость созданием жизни – не просто научные амбиции, это попытка стать лучшим отцом, чем тот, что был у него. Но как только существо открывает глаза, Виктор тут же его отвергает, и цикл воспроизводится снова.
Создание (Джейкоб Элорди) – брошенный ребёнок, а не монстр. Весь его путь по фильму – попытка понять, почему отец его не любит. Почему создал, но не принял. Это делает «Франкенштейна» дель Торо куда ближе к «Лабиринту Фавна», чем к классическому хоррору: там тоже история ребёнка, которого взрослый мир предаёт и бросает на произвол судьбы.
Тёмный ангел – католический Франкенштейн
Дель Торо – мексиканский католик, и его «Франкенштейн» насквозь пропитан католической образностью. Как сказал Оскар Айзек, это «очень европейская история, рассказанная через латиноамериканскую, мексиканскую, католическую оптику».
Ребёнком Виктор молился статуе святого Михаила – архангела, чья рука указывает вверх, к Богу. Когда он начинает одержимый эксперимент по созданию жизни, ему является видение Тёмного ангела: кроваво-красная, объятая пламенем версия того же святого Михаила. Но теперь его рука указывает на самого Виктора. Не к Богу, а к новому богу, которым Виктор намерен стать.
Существо оживает не на горизонтальном столе, а на вертикальном кресте с распростёртыми руками. Когда Виктор завершает процедуру, он произносит: «Свершилось» – последние слова Христа на кресте. Если Виктор – пародия на Бога-Отца, то его Создание становится Богом-Сыном: рождённое, отвергнутое, идущее крестным путём среди тех, кто его боится.
Роман Мэри Шелли пронизан «Потерянным раем» Мильтона. Существо в книге читает поэму и отождествляет себя с Адамом – созданным, но лишённым места в мире своего создателя. Дель Торо эту аналогию не просто сохраняет, а делает её зримой: башня лаборатории на скале – Вавилон, претензия человека на место Бога. А всё, что происходит дальше – закономерная расплата.
Язык цвета – рисование воспоминаниями
Дель Торо называет свой визуальный подход «рисованием воспоминаниями», и в «Франкенштейне» это работает буквально: каждый цвет несёт эмоциональную нагрузку. Красный – цвет семейного проклятия. Дель Торо называет его «кровью голубя». Это цвет сцен, связанных с отцом Виктора, с травмой, с наследием насилия. Тёмный ангел тоже красный – он и есть воплощение этого наследия.
Золотой и янтарный – то, что Виктор пытается вернуть. Тёплый свет в воспоминаниях о счастливом детстве, в сценах с Элизабет. Цветовая температура Создания меняется вместе с его внутренним состоянием: тёплые тона в первые дни невинности, холодный стальной синий по мере того, как нарастает одиночество и отчуждение.
Оператор Дан Лаустсен, постоянный соратник дель Торо начиная с «Багрового пика», снял фильм на ARRI 65 с объективами Leitz Thalia. Около 80–90% картины снято одним объективом с фокусным расстоянием 24 мм. На большом формате это даёт уникальное сочетание: ощущение грандиозного пространства и одновременно возможность вплотную подходить к лицам, не искажая их. Источник вдохновения для света – Караваджо и Рембрандт: единственный источник, яркий блик, глубокая тень. Живое пламя свечей как ключевой свет в большинстве сцен.
Элизабет как мост между мирами
В романе Шелли Элизабет – жертва: пассивная фигура, обречённая умереть. Дель Торо радикально переписывает её роль. В фильме Элизабет (Миа Гот) – учёный-энтомолог, исследователь насекомых. Её гардероб отражает эту связь с природой: ткани с узором, имитирующим крылья жука, силуэты, напоминающие о тонких насекомых. По словам дель Торо, именно поэтому она связана с Созданием – она олицетворяет естественный мир и способность видеть красоту там, где другие видят только угрозу.
Когда Создание оказывается заперто в подземелье, именно Элизабет приходит к нему без страха. Эта сцена выстроена как прямой диалог с культовым эпизодом из «Франкенштейна» Джеймса Уэйла 1931 года – встречей монстра и девочки у озера. У Уэйла встреча заканчивается трагедией: монстр случайно топит ребёнка, пытаясь пустить её по воде как цветок. У дель Торо Элизабет протягивает руку сама, а Создание дарит ей кленовый лист, плавающий на воде. Эмпатия вместо страха. Жест вместо катастрофы.
Миа Гот в фильме играет двойную роль: Элизабет и мать Виктора, Клэр. Виктор создаёт существо – и тем самым воспроизводит роль матери. Элизабет – единственная, кто видит в Создании не объект и не угрозу, а живое существо. Это рифмует её не только с образом матери, но и с образом Шелли, вдохновившей весь этот проект своим романом.
Замкнутый круг
Дель Торо выстраивает «Франкенштейна» как замкнутый круг, который в финале всё же размыкается. Фильм начинается на рассвете и заканчивается на рассвете. Цикл насилия выглядит так: отец Виктора – Виктор – Создание. Каждый «отец» передаёт травму «сыну», не осознавая этого. Созданию досталась боль отвержения, и логика цикла требует, чтобы он передал её дальше – через месть, через уничтожение. Но он этого не делает.
Когда Виктор на смертном одре просит у Создания прощения и впервые называет его сыном, это не просто слова. По словам Элорди, «через прощение Создание узнаёт, что может быть человеком». Оно выбирает жить – и этим разрывает цепь. Первый в этой линии, кто не передаёт боль дальше.
Это радикальный отход от романа Шелли, где путь к покою для Создания – только смерть. У дель Торо путь другой – жизнь. И это, как он сам признал в нескольких интервью, единственный финал, который он мог себе позволить.
Диалог с классикой
Дель Торо не скрывает, что его «Франкенштейн» выстроен как разговор со всей историей экранизаций романа. Лаборатория на скале – оммаж заброшенной сторожевой башне из фильма Уэйла. Оживление при помощи молнии и характерного электрооборудования – дань Кеннету Стрикфадену, мастеру спецэффектов, придумавшему этот образ для Уэйла в 1931 году. У Шелли метод создания жизни намеренно не описан, поэтому молния – это заслуга кино, а не книги.
Серо-голубой участок кожи на лбу Создания – намеренный оммаж гриму Бориса Карлоффа, которому для классической роли тонировали кожу синим тоном Max Factor. Плащ, который набрасывает Создание, напоминает зелёное пальто Кристофера Ли из «Проклятия Франкенштейна» (1957). Свадебное платье Элизабет рифмуется с образом Невесты из «Невесты Франкенштейна» Уэйла (1935).
Дель Торо, по его словам, воспринимает всю эту историю адаптаций как многослойный пирог: Шелли пересказывает Мильтона, который пересказывает библейский текст, дель Торо пересказывает их всех.
Пантеон монстров
«Франкенштейн» замыкает долгий разговор, который дель Торо ведёт с монстрами на протяжении всей карьеры. В «Лабиринте Фавна» Фавн пугающий, но именно он направляет девочку. Настоящий монстр – капитан Видаль. В «Форме воды» Амфибия оказывается самым нежным существом в фильме. В «Аллее кошмаров» монстр – сам человек: Стэнтон Карлайл сделал себя чудовищем собственными руками.
Создание из «Франкенштейна» – самое невинное из всех существ дель Торо. Оно не хочет причинять боль. Оно хочет, чтобы его любили, хочет понять, за что его отвергли. И именно это делает его трагедию самой горькой, а финальный выбор прощения самым весомым.
Дель Торо сказал, что с этим фильмом он «закончил» с историями об отцах. Что наконец удовлетворил потребность рассказать об этом. Что теперь может двигаться дальше.
***
Если материал был стоящий – кнопка «Поддержать» внизу. Там можно выбрать любую сумму. Спасибо, что читаете.