Есть у нас в Заречье две женщины. Полина и Зинаида. Дома их стоят рядышком, только забор разделяет. И вот сколько я тут фельдшером работала - почти, сорок лет, - столько они между собой и воевали.
Это не просто соседство, милые мои. Это война длиною в жизнь. У кого петух голосистее, у кого картошка крупнее, чья корова жирнее молоко дает. Выйдут, бывало, поутру во дворы:
- Что, Зинка, опять твои куры мои семена выклевали? Смотри, в суп пущу!
- Ой, Полинка, да твои семена только курам на смех и годятся! Взойдет там у тебя одна лебеда!
Всё село над ними потешалось. Они даже на почту за пенсией старались в разные дни ходить, чтоб в очереди не столкнуться. Мужей своих они давно схоронили, обе бабы крепкие, жилистые, характеры - кремень.
А гордость у обеих! Полина так вообще ни у кого никогда помощи не просила. У нее дочь есть, Вера. Ох, Верочка… Выросла, выучилась, хваткая стала. Начальница большая где-то там, где асфальт и высотки. Приезжала она к матери редко, но метко: на большой черной машине, с полными багажниками дорогих продуктов.
Вера мать любила, врать не буду. Только любовь у нее была… начальственная. Как приказ. Сделает ремонт, наймет людей траву скосить, сунет конверт с деньгами и умчится. А Полина потом эти деньги в сундук прячет и сидит одна у окна.
И вот, случилась как-то зимой беда.
Февраль выдался лютый, с гололедицей. Полина пошла к колодцу за водой, поскользнулась на ледяной корке - и хрясь! Тяжелый перелом голени, да со смещением.
Увезли нашу Полину в больницу, кости вправили, закатали ногу в тяжеленный гипс. Врачи сказали: лежать строго месяца два.
Как выписывать стали, Вера, дочка ее, сразу скомандовала: "Поедем ко мне". А Полина ни в какую! В крик, в слезы: "Вези в мой дом, я хоть лежать буду, да на свою печь смотреть!".
Вера скрипнула зубами, но уступила. Думала, всё просто: отпуск возьмет, наймет кого-нибудь из местных баб за деньги, и всё устроится. Привезла мать в деревню.
Да не тут-то было! В нашей глуши сиделку на целые сутки днем с огнем не сыщешь - у всех свое хозяйство, скотина. Пришлось Вере самой справляться. Неделю покрутилась, другую... Утки эти выносить с непривычки тяжело, печь топить надо, дрова носить, а тут еще телефон по работе трезвонит не умолкая, начальники ее там потеряли. Измоталась девка вся, синяки под глазами с кулак.
А Полина лежит, всё это видит, и от своей беспомощности просто сохнет на глазах. Для деревенской женщины стать обузой - хуже смертного приговора. Гордость ее сломалась. Лицо сделалось серое, глаза потухшие.
И вот как-то захожу я в избу, а там чемоданы стоят. Раскрытые. И Вера вещи материнские в них складывает. Пахнет в доме валидолом, нафталином и какой-то жуткой, холодной тоской.
Полина лежит на кровати, отвернувшись к стене. Молчит.
- Валя, проходите, - говорит мне Вера, а голос дрожит. - Я путевку оформила.
- Какую путевку, Верочка? - спрашиваю, а у самой внутри всё похолодело.
- В пансионат для пожилых. Очень хороший, частный. Я такие деньги заплатила. Там врачи, питание пятиразовое, палаты светлые. Я не могу здесь сидеть, у меня люди, контракты горят! А сиделку сюда, в эту глушь, ни за какие коврижки не найдешь. Да и не доверю я чужому человеку в деревне мать.
Я на Полину смотрю. А она край одеяла в руках сжала так, что суставы побелели.
- Поля… - зову тихо. - Ты-то как? Согласна?
Она голову повернула. В глазах - сухая, немая мука. Не хотела она камнем на шее у дочери висеть.
- Согласна, Семёновна, - шелестит Полина. - Вере работать надо. А я тут… бревно бревном. Чего в избе гнить. Пусть везет. Там, говорят, телевизор в каждой комнате…
Говорит про телевизор, а по щеке слеза ползет и в седые волосы прячется. И так мне страшно стало за нее, милые мои. Пансионат, хоть золотой, хоть бриллиантовый, для деревенского человека - это зал ожидания. Корни ей обрубят, и всё, усохнет наша Полина за месяц.
Вера суетится, платья складывает, а сама тоже чуть не плачет. Вижу же: не со зла она. Устала, загнана в угол, думает, что деньги всё решат, что так лучше будет.
Застегнула она молнию на дорожной сумке. И звук этот в тишине избы прозвучал как выстрел. Как приговор.
- Завтра утром машина придет со спецперевозкой, - говорит Вера, не глядя на мать.
Я вышла на крыльцо, дышу тяжело, воздух морозный ртом хватаю. И тут скрипнула калитка соседняя.
Идет Зинаида. Поверх фуфайки пуховый платок намотан, на ногах валенки подшитые. А в руках - здоровенный узел из простыни.
- Здорова, Семёновна, - бросила она мне сухо и, не останавливаясь, поперла прямо в дом.
Я за ней шмыгнула, чую - буря будет.
Заходит Зинаида в комнату. Глянула на чемоданы, на Веру бледную, на Полину, что к стене отвернулась. Бросила свой узел на табуретку с таким грохотом, что кот с печки свалился.
- Это что за проводы зимы? - рявкнула Зинаида так, что стекла в окнах звякнули.
Вера выпрямилась, спину держит:
- Тетя Зина, мы уезжаем. Маме нужен уход.
Зинаида подошла к кровати. Нависла над своей заклятой подругой.
- Ты что, Полинка? Решила в казенный дом сбежать? А огород кому? Бурьяну с крапивой без боя сдашь? Ну уж нет, я на эти заросли через забор смотреть не хочу!
Полина даже не повернулась.
- Уйди, Зина. Не до твоих мне сейчас язв. Отработала я свое.
И тут Зинаида делает то, от чего у меня челюсть отвисла. Она молча подходит к чемодану Веры, берет его за ручку и вытряхивает всё содержимое прямо на чистый половик. Кофты, юбки, платки - всё кучей на пол.
- Вы что творите?! - взвизгнула Вера, бросаясь к вещам.
Зинаида повернулась к Вере. И куда делась сварливая бабка? Передо мной стояла хозяйка, сильная, страшная в своей правоте.
- Ты, девка, в своих бумажках совсем ослепла. Кого ты в казенный дом везешь? Мать свою? Да она там без своего двора, без воздуха, без… без меня, дуры старой, через неделю зачахнет! - голос Зинаиды был тихим, но от него мороз по коже шел.
Вера растерялась, руками всплеснула:
- А что мне делать?! Бросить всё? Я не могу! Я не умею памперсы менять, я не умею… Я одна у нее!
И тут Зинаида развязывает свой узел. А там - подушка ее перьевая, теплое одеяло байковое, пара ночнушек да банка малинового варенья.
- Не одна она, - говорит Зинаида, глядя прямо на Полину. - Подвинешься, старая перечница. Кровать у тебя широкая, вдвоем поместимся.
В избе повисла такая тишина, что слышно было, как в печи уголек щелкнул.
Полина медленно повернула голову. Смотрит на Зину, а у самой губы трясутся.
- Зинка… ты чего удумала? У тебя ж там куры не кормлены…
- Своих кур я к твоим в сарай перегоню. Подерутся - не барыни, привыкнут, - Зинаида сняла пуховый платок и принялась деловито расстегивать фуфайку. - Я, Верочка, тут поживу. Пенсия у меня есть, руки-ноги целы. Я твою мать тридцать лет терпела, и еще потерплю. Уколы ставить Семёновна будет. Продукты нам автолавка возит. А ты езжай в свой город, деньги зарабатывай. Будешь нам раз в месяц памперсы привозить да за свет платить.
Вера стояла ни жива ни мертва. Городская, сильная, жесткая женщина вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Вся ее усталость, весь ее страх за мать - всё в этих слезах выходило.
- Тетя Зина… вы правда… вы правда сможете? - лепетала она сквозь слезы.
- А то! - фыркнула Зинаида. - Я ей, заразе, не дам расслабиться. Она у меня к лету сама на огород поползет, лишь бы я ее клубнику не прополола!
Полина смотрела на Зинаиду. И вдруг, впервые за два месяца, губы ее дрогнули в улыбке. Слабой, кривой, но улыбке.
- Ох, Зинка… - выдохнула она. - Клубнику тронешь - я тебя костылем огрею.
Смотрю я на них, милые мои, и у самой глаза на мокром месте. Век живи, век учись. Мы-то думали - враги лютые. А они за сорок лет так друг к другу корнями переплелись, что не разорвать. Враждовали-враждовали, да и стали роднее сестер.
Вера вещи материнские по шкафам обратно разложила. Позвонила, отменила машину. Оставила женщинам денег, обняла Зинаиду крепко-крепко, так что та аж закряхтела, и уехала.
И знаете, что? Никуда Полина не делась. К лету, конечно, бегать не начала, но с палочкой по двору передвигается. Зинаида гоняет ее почем зря: «А ну, подымайся! Чего расселась? Кто лук перебирать будет, Пушкин?». Полина ругается в ответ, палкой грозит, но… глаза-то живые! Горят глаза!
Вера теперь каждые выходные приезжает. И не с каменным лицом, а нормальная, уставшая, но теплая. Привезет продуктов, сядет с ними на веранде, чай пьет и слушает, как они друг друга подкалывают.
Вот такая она, жизнь наша. Иной раз думаешь: пропасть между людьми, глухая стена. А она - не стена вовсе, а калитка, просто ржавая давно.
А были ли в вашей жизни такие люди, с которыми и ругаешься до хрипоты, а случись беда - они первыми плечо подставят?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.